Да, похоже, и здесь Шерлок оказался прав! На башне Данерской крепости его зверь также был с ними. «Мой!», «не отдам!», «никому не позволю!» — разве не что-то подобное чувствовал Джон и тогда, в последнюю, как он думал, их с возлюбленным ночь? Разве не рычал раненным львом, вколачивая Шерлока в стену до боли, до режущих спазмов? Разве не разрывал сумрак каземата отчаянным воем? И разве боялся в себе желания обладать и доминировать, которое, переплетаясь с бесконечной нежностью, превращалось в потребность оберегать и защищать любой ценой? Возможно, именно эта часть натуры и даёт ему силы, уравновешивая мягкость и покладистость характера, делая не только великодушным монархом, но и отважным воином?
Вздох облегчения едва не вырвался сквозь готовые раздвинуться в улыбке губы, но Джон вовремя сдержался, ощутив, как заинтересованность Шерлоком переходит от «зверя» к нему. Доверчивая беспомощность любовника завораживала и кружила голову, подбивая на что-то сумасшедшее, чего Шотландец себе ещё ни разу не позволял попробовать. Чуть отодвинувшись, он обласкал раскрытое, словно раковина, тело, прищуренным взором, прикидывая, откуда именно лучше начать поиск драгоценных жемчужин. Лев, всё ещё пребывающий бок о бок с человеком, поощрительно рыкнул, обострёнными инстинктами подсказывая верный путь, по которому Джон и отправился, нисколько не сомневаясь в принятом решении и пресекая поползновения Связи разгадать его замысел.
Несмотря на то, что подобное путешествие совершалось не впервые, в этот раз, определяемое новой конечной целью, оно казалось особо необычным и захватывающим. Неторопливо, получая наслаждение от каждой секунды, Джон сперва прошёлся по намеченному маршруту взглядом — словно убеждаясь в его правильности, но на самом деле любуясь открывшимися красотами, чарующей притягательностью не уступающими ни заснеженным вершинам гор, алмазным сиянием отражающим величие небес, ни бескрайнему океану, одинаково изумляющему и безмятежной гладью, и бушующими волнами.
Король Шотландии никогда не замечал за собой поэтических наклонностей, однако сейчас ему хотелось воспеть то, что видели его глаза. На ум пришли слова, заученные когда-то в юности, но теперь наполнившиеся новым буквальным смыслом.
О, ты прекрасен, возлюбленный мой, ты прекрасен!..
Джон не был уверен, что воспоминание в точности соответствует оригиналу, да сие было не так и важно. Не в силах дольше оставаться лишь зрителем, следуя за вспыхивающими в голове фразами, как за путеводными огнями, перемежая хранимое памятью с сиюминутными плодами собственной очарованной фантазии, он совершал паломничество по святым местам обожаемого тела, беззвучным шёпотом вычерчивая на этом дивном пергаменте свидетельства своей безграничной любви.
Весь ты прекрасен, возлюбленный мой, и пятна нет на тебе!
И шея твоя — как столп из слоновой кости…
Словно боясь оцарапать нежную кожу любимого мужчины сухими от страсти губами, Джон облизал их и только после этого позволил себе покуситься на драгоценную россыпь родинок на стройной шее, собирая их поцелуями, будто созревшие ягоды. Отстранившись, поймал на себе вопрошающий и слегка недоуменный взгляд, с затаённым лукавством наслаждаясь проступившим на скулах румянцем.
Возлюбленный мой бел и румян, лучше десяти тысяч других…
Голова его — чистое золото;
глаза его — как голуби при потоках вод;
кудри его волнистые, чёрные, как ворон…
Вплетая пальцы в густые тёмно-шоколадные волны и убирая со лба чуть влажные завитки, король поцеловал заалевшую щеку, затем пылающий висок, попутно слизывая мелкие солёные росинки с едва ощутимым ароматом мускуса.
Голова твоя вся покрыта росою, кудри твои — ночною влагою…
Щёки твои — цветник ароматный, гряды благовонных растений;
Как половинки гранатового яблока — ланиты твои под кудрями твоими.
Совершив сие головокружительное восхождение, Джон устремился в обратном направлении, изо всех сил стараясь не торопиться, двигаясь по своим же следам, пока, позволив себе лишь на минуту задержаться в соблазнительном прибежище яремной впадинки, не опустился на грудь, мраморным сиянием напоминающую покрытую цветущими лилиями долину. Здесь Его Величество наметил более продолжительную остановку. Давно заметив, как чутко отзывается Шерлок на ласки этой части тела — да и сам на личном опыте не раз убеждавшийся в том, что абсолютно бесполезные в остальном бугорки сосков при правильном воздействии способны подарить немало удовольствий их владельцу, держа на грани тончайшего наслаждения без угрозы раньше времени закончить то, что хотелось бы продлить как можно больше — Джон приступил к делу с усердием и азартом истого гурмана, дегустирующего изысканное кушанье, исподволь наблюдая, как меняется выражение лица любовника, как трепещут ресницы, прикрывая затуманенную зелень очей, как жемчужные зубы впиваются в будто налившиеся вишнёвым соком уста – губы его — как алая лента, любезны, как лилии, источающие текучую мирру — сдерживая готовый вырваться вздох, как сжимаются и разжимаются тонкие пальцы, цепляясь за прочную сыромять удерживающих запястья ремней. Следуя скорее этим подсказкам, нежели намёкам притихшей, будто решившей оставить их тет-а-тет с возлюбленным Связи, Джон продолжил обольстительную атаку. И его усилия, подкреплённые отточенным мастерством, были вскоре вознаграждены сторицей.
Шерлок застонал низко и бархатно, и от его голоса, звучащего, как само искушение, Джона пронзила сладостная судорога, заставив оторваться от нежно терзаемых розовых жемчужин и устремиться к источнику сего божественного звука. Выпив стон любимого, как глоток драгоценного напитка — должно быть, у амброзии и нектара вкус шерлоковых губ — изощрённый палач вернулся к прерванным чувственным пыткам, присовкупив к ним истомляющие поглаживания. Рука воина неутомимо и ласково плутала по светло-опаловой коже, задерживаясь то на гибкой талии — и стан твой подобен стройному кипарису — то на подрагивающих мышцах подтянутого пресса — живот твой — круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; ворох пшеницы, обставленный лилиями — то на широко разведённых бёдрах — округление бёдер твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника — в блужданиях своих раз за разом касаясь возбуждённого паха, ухоженностью не уступающего цветочным куртинам в королевском парке.
Быстро разгадав и смиренно приняв предложенные Джоном правила игры, Шерлок прилежно исполнял свою роль, кусая губы и сдерживаясь изо всех сил, дабы позволить Его Величеству считать каждый сорванный с упрямых уст стон своим личным безусловным достижением. Но когда от непрерывных ласк, сменяющих друг друга в умопомрачительном водовороте нескончаемого блаженства, тело принца, казалось, готово было воспламениться, к очередному стону прибавилось просительное и почти жалобное:
— Джон, пожалуйста… — на что Шотландец, хищно улыбнувшись, лишь качнул головой:
— Тшшш, Шерлок… Ты же сам хотел, чтобы я тебя помучил. А каким именно способом — это уж оставь решать мне. Итак, ты просишь пощады, насколько я понял?
Умело брошенный вызов попал в точку — своенравный строптивец мотнул взлохмаченной шевелюрой и, откинувшись на подушки, закрыл глаза, готовя свои бастионы к новому приступу всей королевской рати.
Вновь усмехнувшись этой самоуверенной готовности и с затаённым восторгом предвкушая, что же будет, когда начнётся основной штурм, Джон возобновил атаку, повторяя ртом уже проложенный рукою маршрут. Но как только королевские уста, осчастливив страстно-нежным вниманием живот и бёдра возлюбленного, нацелились на главный предмет своего тщательно продуманного паломничества, бывший Преданный встрепенулся и попытался возразить, по, видимо, всё ещё не искоренившейся до конца привычке полагая себя недостойным оказываемой чести. Перебив возражения проверенным способом — поцелуем, настолько глубоким, что дыхание их успело соединиться, став одним на двоих — Джон почти серьёзно пригрозил воспользоваться замеченным среди подготовленных приспособлений кляпом, если его избранник не прекратит бессмысленные протесты.