Просыпаясь по утрам от таких дразнящих и опьяняющих снов, Его Величество спешил к леди Морстен, чтобы напомнить себе о причинах, побудивших его сделать именно такой выбор. Мэри, совершенно оправившаяся после всех перенесённых тревог, встречала короля неизменно приветливой улыбкой, исключительно доброй и понимающей, щебетала что-то о парче и кружевах, рассыпалась в благодарностях за преподнесённые подарки — которые, кстати, тоже целиком и полностью были молчаливо перепоручены совести и вкусу всё успевающего Преданного — а Джон, в пол-уха слушая беззаботный голосок невесты, старался подавить в себе приступы глухой злобы. Уверенного, что бедная женщина ни в чём не виновата, короля, тем не менее, до алых сполохов в глазах бесила мысль, что его будущая жена может так спокойно лгать ему в лицо и даже ни разу не покраснеть при этом, не отвести взгляд, не смутиться. Да Бога ради! Леди Морстен не могла не знать о своём положении — слишком велик был срок, чтобы будущая мать продолжала оставаться в счастливом неведении относительно последствий приключившегося с ней несчастья! Но при этом на её милом личике не было даже малейшего намёка на печальную тайну, которую женщине приходилось хранить…
Джон мог понять причины, по которым Мэри старалась скрыть от него правду, но его невероятно коробила та виртуозность, с коей будущая королева играла избранную для себя роль. А больше всего Его Величество раздражала необходимость участвовать в этом дурацком фарсе. Господи, какой же это бред: делать вид, что веришь той, которая тебе лжёт! Начинать семейную жизнь с подобного жутко не хотелось. Разве об этом он мечтал, разве об этом видел сны в то благословенное время, когда его жизнь ещё не была так нагло испорчена грубым вмешательством Чарльза Магнуссена?
Выслушивая очередное бессодержательное щебетание леди Морстен, Джон снова и снова внутренне сжимался от неприятного, угнетающего душу чувства. «Ах, если бы вы знали, миледи, что вам незачем обманывать меня! Незачем придумывать уловки и оправдания, оскорбляющие нас обоих,» — думал он, вежливо кивая в ответ на невинную болтовню. Если бы он мог быть честным с этой женщиной! Но разве можно доверить сокрытую в королевском сердце тайну той, которая предала его, пусть даже и под угрозой жестокого насилия? К тому же, было в этом секрете то, что Джон не смог бы доверить никому — даже верному Лестрейду: если хотя бы одна живая душа узнает, что будущий наследник — ребёнок Преданного, всех участников этой безумной драмы ждут самые непредсказуемые, но, в любом случае, ужасные последствия. Допустить такого Джон не мог. А это значило, что отныне его жизнь будет наполнена ложью и лицемерием, как бы отвратительно это ни звучало.
На фоне подобных тоскливых размышлений Его Величество меньше всего беспокоили и случившаяся оттепель, и все вытекающие из неё возможности. Без всякого воодушевления приняв предложение миссис Хадсон и избавившись таким образом от её навязчивой, хотя и искренней заботы, король тут же безропотно перепоручил себя в руки Анджело, явившегося во главе целой армии лакеев готовить Его Величество к грядущему бракосочетанию.
— Господи, как же Вы бледны, мой король! — беспокоился камердинер, с тревогой всматриваясь в осунувшееся лицо Его Величества. — Невозможно же так изводить себя государственными заботами! Не ровен час, уважаемые гости решат, что Вы нездоровы или, того хуже, не рады предстоящему супружеству. Пойдут слухи, сплетни… Позвольте, я приглашу Джакомо: он настоящий художник своего дела, накладывает пудру и румяна так, что щёки расцветают, словно розаны, к нему многие придворные обращаются — и дамы, и кавалеры.
— Чтобы я уподобился раскрашенной кукле? — сердито фыркнул король. — Даже не вздумай мне больше предлагать такое, Анджело! Пудра, помада, румяна — этого мне ещё не хватало!
— Тогда хотя бы прикажите подать бокал вина или стаканчик бренди — возможно, Бахус сможет оживить Ваш лик не хуже искусника-Джакомо? — не унимался камердинер, совершенно удручённый бледным видом своего государя.
— Бренди? Перед венчанием? — засомневался король.
— Ваше Величество! В такой день не грех подбодрить себя горячительным, — убеждённо закивал итальянец. — Когда я женился на своей Летиции — упокой Господи её душу — то перед тем, как отправиться в церковь, мы с отцом приговорили целый кувшин вина, а кувшин тот был, чтобы не соврать, не менее галлона, а вино молодое, пьяное, так что у меня еле язык ворочался, когда пришлось говорить священнику «Да!» И ничего, обвенчали! Зато как весело было и совсем не страшно, хоть и видел я невесту всего третий раз в жизни.
— Предлагаешь и мне напиться вусмерть? — улыбнулся король. Весёлая болтовня камердинера отвлекала от собственных печальных мыслей, и Джон был вовсе не против поддержать этот забавный трёп.
— Ни в коем случае, Ваше Величество! Вы же знаете: что позволено Юпитеру, не позволено быку. Точнее, в нашем случае надо бы сказать: что допустимо для обычного человека, не приличествует светлейшему монарху, — поспешил добавить итальянец, поняв собственную оплошность. — Но от пары глотков благословенной жидкости никому ведь хуже не станет? — и, расценив пожатие плеч короля, милостливо пропустившего мимо ушей сравнение с животиной, как согласие, крикнул одному из замерших в ожидании распоряжений лакею: — Принеси-ка бренди, любезный, да поскорее!
Анджело оказался прав: пары глотков янтарной жидкости хватило, чтобы смятение Его Величества не то чтобы исчезло, но несколько улеглось. В синих глазах появился приятный блеск, а губы и щёки приобрели вполне здоровый и соответствующий торжественности события румянец. Накинув на плечи монарха отороченную мехом горностая мантию, камердинер отступил на несколько шагов и окинул любовным взором дело своих рук.
— Вы прекрасны, сир! — воскликнул он, смахивая набежавшую слезу. — Ах, видели бы Вас сейчас Ваши досточтимые родители!
— Кареты поданы, государь! — звучно объявил торжественно вплывший в покои паж, и Его Величество, не успев ничего ответить расчувствовавшемуся камердинеру, решительно шагнул навстречу избранной им судьбе.
— Сир! А фиалки приколоть? Фиалки же!.. — всплеснул пухлыми ручищами Анджело и, подхватив со стола нежно-фиолетовое соцветие бутоньерки, припустил следом за успевшим покинуть покои монархом.
Уже занеся ногу на ступеньку кареты, Джон не выдержал и огляделся, машинально пытаясь отыскать в толпе сопровождающих знакомое лицо.
— Его здесь нет, государь, — шепнул командир личной охраны, поправляя край длинной королевской мантии. — Он отправился в церковь взглянуть, всё ли там готово к Вашему прибытию.
Его Величество не стал притворяться, будто не понимает, о ком идёт речь — в конце концов, он, вопреки всем сложившимся традициям, выбрал Лестрейда в качестве своего шафера не только потому, что Грег был другом детства, но и из-за особого, давно сложившегося между мужчинами понимания. Именно капитан был главным и самым надёжным хранителем королевских тайн и секретов, которые часто ему даже не нужно было озвучивать. Кто знает, насколько полным было представление Грега о чувствах государя к его секретарю, но кое о чём он, безусловно, догадывался. И, как обычно, молчал.
Кивнув, Его Величество сел в карету, одарив последовавшего за ним шафера благодарным взглядом. По восхищённым восклицаниям сопровождающих процессию придворных король догадался о выходе будущей супруги, но в его душе не возникло ни малейшего желания взглянуть на свою избранницу, и вовсе не из-за глупых предрассудков — ему действительно было совершенно безразлично, как выглядит леди Морстен в этот знаменательный день.
Пышный свадебный кортеж, состоящий из целой вереницы роскошно украшенных карет, дружно затарахтел колёсами по мостовой, увозя жениха с невестой, а также их многочисленную свиту в сторону Холирудского аббатства. Едва обращая внимание на приветственные возгласы толпящихся вдоль дороги горожан и вынужденно помахав подданным некоторое время из окна кареты, Джон, наконец, позволил себе откинуться на мягкий плюш сидения и прикрыть глаза. Несколько часов, всего несколько часов — и всё это закончится. Ему просто нужно взять себя в руки и потерпеть. Выдержать собственноручно затеянный фарс, во время которого необходимо будет притворяться радостным и довольным человеком, мечты которого наконец-то сбылись. Принимать поздравления, улыбаться, смотреть влюблённым взором на жену-лгунью и всеми силами не замечать её чуть округлившуюся талию и счастливо-беззаботную мину. А ещё — не видеть услужливой готовности в бесстрастных бирюзовых глазах, от одного внимательного взгляда которых свернувшаяся под сердцем тоска начинала болезненно ныть, подобно едва затянувшейся ране.