Что бы она ни увидела в его глазах, всё исчезло, оставив лишь горечь и отвращение.
— Проклятье, — процедил он сквозь зубы, как будто это слово могло отпугнуть боль.
Саша вздрогнула, её руки взлетели к лицу, и слёзы, словно жемчужины, покатились по щекам.
Герман застыл, его сердце сжалось. Он не мог смотреть на неё такой — сломленной, плачущей, испуганной. Он знал, что не сможет продолжить, даже если бы хотел. Он не был чудовищем, но в этот миг почувствовал себя именно им. С ужасом отвернувшись, он перевернулся на спину, как раненый зверь, ищущий покой.
Саша тут же повернулась на бок, всхлипывая в подушку.
С отвращением думая о том, что он чуть не сделал, Герман медленно протянул к ней руку, но когда его пальцы слегка коснулись её плеча, она вздрогнула, и он тут же отдёрнул руку. Он не знал, что сказать.
Встав с кровати, он быстро надел сброшенную одежду. Одевшись, он повернулся к кровати и окинул взглядом обнажённую Сашу, которая лежала, свернувшись калачиком, и дрожала, пытаясь заглушить рыдания. У него закружилась голова, и на мгновение ему показалось, что его сейчас стошнит. Преисполненный отвращения к себе, он нерешительно шагнул вперёд, а затем остановился. Он закрыл глаза, сжал кулаки и попытался вдохнуть. Когда он наконец открыл глаза, в них была лишь мрачная пустота, которую он сейчас ощущал. Развернувшись, он вышел из комнаты.
Глава 27. Прости меня
Когда Герман проснулся от утреннего света, пробивающегося сквозь приоткрытые шторы его кабинета, он на мгновение замер, словно потерянный в тумане. Голова раскалывалась, как будто её пронзали тысячи игл. Внезапно, как вспышка молнии, воспоминания обрушились на него. Он лежал на диване в углу, погруженный в омут сна, который был не менее мучителен, чем реальность.
Он застонал, и перед его мысленным взором предстала картина: Саша, обнаженная, на кровати, сотрясаемая рыданиями, словно её сердце разрывалось на части. Он пытался стереть это видение, но оно возвращалось, как навязчивый кошмар. Герман изо всех сил старался представить её с другим мужчиной, с Константином, но образ её слез был слишком реален, чтобы его можно было заменить.
С трудом он поднялся с дивана, ощущая себя разбитым и измученным. На нетвёрдых ногах он направился к двери, избегая встречи с Сашей и бабушкой, словно они могли разоблачить его слабость. Он вышел в фойе, не замечая удивленного взгляда дворецкого, который остался позади, не проронив ни слова.
Войдя в конюшню, он не обратил внимания на удивлённые лица конюхов. Его движения были механическими, словно он был оловянным солдатиком, а не человеком. Он оседлал лошадь с холодной решимостью и вскоре уже мчался по дороге, ведущей в Петербург, словно пытаясь убежать от своих мыслей и чувств, которые разрывали его изнутри.
Когда Саша открыла глаза, утренний свет казался ей чужим и холодным. Её веки были тяжёлыми, словно свинцовые, а сердце билось в груди, как пойманная птица. Ночь, проведённая в слезах, оставила на её лице следы печали и усталости. Сон, который пришёл лишь на рассвете, был полон кошмаров и теней.
Она лежала неподвижно, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний, словно мозаику, которая никак не хотела складываться в цельную картину. В её голове всплывало лицо Германа, искажённое гневом и болью, и она безмолвно молила небеса, чтобы это был всего лишь страшный сон. Но её молитва осталась без ответа.
Когда она наконец заставила себя подняться, её тело было обнажено, а шёлковые простыни, словно змеи, обвивали её, не желая отпускать. Её глаза снова наполнились слезами, когда она пыталась освободиться из этого плена.
Сев на край кровати, она почувствовала резкую боль в животе, которая пронзила её тело, словно молния. Она замерла, затаив дыхание, пытаясь справиться с этим внезапным приступом. Вчера днём она уже испытывала подобные боли, но они быстро прошли. Но сейчас всё было иначе. Боль была сильнее, острее, и она знала, что не сможет просто отмахнуться от неё.
Когда приступ наконец отпустил её, она, пошатываясь, подошла к стулу, где лежал её халат. Каждое движение давалось ей с трудом, словно её тело было сделано из стекла, готового разбиться в любой момент.
Схватив халат, она погрузила руки в рукава, и ахнул от боли. Судорожно проглотив воздух, она закрыла глаза, борясь с огнём слёз, что жгли её веки. Боже милостивый, она уже потеряла Германа, как вдруг новая беда.