После того, как палачи приволокли меня в до боли знакомую темницу, Амайя не спускалась сюда весь проклятый день. Ебануться долгий, скучный день. Но я знал, что она придёт. Не знал лишь, когда.
Когда она не выдержит и лично явится ко мне за ответами на давно мучащие её вопросы, а, может быть, и за местью. Амайя пришла поздно ночью. И я так скажу: мститель с неё вышел хуёвый. Разве что, если только она мстила себе. У меня сложилось такое впечатление, что ей самой было в разы больнее, чем мне во время моего же истязания. Это ощущалось во всём: её словах, интонациях, движениях и в чём-то неосязаемом. О-о-о… как же я обрадовался, когда моя Ами с рьяным энтузиазмом начала избивать меня лично.
В этих её порывах ярости даже такой слепой, как я, смог разглядеть безусловную любовь. То, что она непомерно зла на меня, то, что ей больно и душа рвётся на части, — всё это значит только одно: она всё ещё любит меня. Любит! Оттого и мучается. Пиздец какой-то! Сложно, наверное, пытать и уж тем более казнить любимого? Права была Айлин. Чертовски права.
И теперь, зная это наверняка, я готов терпеть от Амайи всё, что угодно, любые пытки. Вот только одного понять не могу: нахера она приказала выколоть мне именно глаза? Учитывая то, сколько мата вылетало из моего рта во время пыток, логичней было бы отрезать язык. Хотя моя Ами обладает просто нелепейшим уровнем упрямства и частенько идёт вразрез с общепринятой логикой. Она у неё всегда своя, специфическая. Взять хотя бы самоубийственный поход в Тартас.
На протяжении какого-то времени (какого — без зрения сложно сказать) Амайя периодически присутствовала на моих изощрённых пытках. А иногда, когда не выдерживала давления с моей стороны, лично срывала на мне свою злость и жестоко избивала подручными средствами. Обычно это происходило после того, как я в очередной раз припоминал ей моменты нашего общего прошлого, того, где мы, пусть и недолго, но были искренне счастливы.
Припоминал наши охуенно жаркие ночи и то, каково это — быть в моих крепких объятиях. Я с нескрываемым удовольствием в голосе рассказывал ей, как она была готова отказаться от всего в своей жизни, только бы находиться рядом со мной, пусть и на краю света. Припомнил и то, что с тех пор мало что изменилось, и я всё тот же, безумно, до сумасшествия любящий её. И это никогда не изменится. После очередного моего откровенного признания Амайя лично отрезала мне язык. Засранка! Помнится, один раз мы это уже проходили.
Как только мои глаза немного восстанавливались и я начинал смутно различать силуэты, её палачи снова и снова лишали меня зрения. В то тёмное время я думал: это самая невыносимая пытка — находиться в одном помещении с палачами и любимой без возможности видеть и говорить. Но я ошибался.
Настоящая пытка началась, когда Амайя перестала приходить. Надоело истязать меня, а заодно и себя? Или у нашей Королевы неожиданно появились неотложные вечерне-ночные дела? Дела с другими мужиками! У Королевы эльфов наверняка отбоя нет от ушастых поклонников! Блядская сила, уж лучше пусть убьёт меня, чем заставляет пережить подобное!
Как только мой язык восстановился, я принялся закидывать палачей массой вопросов. От «всё ли с Королевой в порядке?» и до «из-за какого именно ушастого она больше не приходит ко мне?» Но, как и следовало ожидать, вместо ответов я получал лишь дополнительную порцию боли. Тупоголовые твари!
Понятия не имею, сколько времени прошло с тех пор, как Амайя перестала приходить в темницу. Когда без перерыва пытают, день и ночь сливаются воедино — любой потеряет счёт времени.
Долго. Без неё время тянулось охуеть как долго. Особенно, когда ежесекундно загибаешься в угнетающей тревоге за любимую. Всё это время я отчаянно внушал себе, что она дома… дома, где её окружают лишь друзья, и с ней всё в порядке. Но сердце — это не поддающееся контролю сердце — периодически болезненно замирало в беспокойстве за любимую девочку.
В какой-то из вечеров, а может, и дней, меня пытал всего лишь один палач. С хуя ли у них отпуск в это время года? Да хрен их, ушастых, разберёшь! Палач двигался настолько плавно и бесшумно, что я смог различить постороннее тяжёлое дыхание в темнице. Это была она. Когда вошла? Понятия не имею. Но я точно знаю, что это была именно она. Сидела напротив и дышала прерывисто, наблюдала за моей экзекуцией. Наслаждается мучениями? Сразу захотелось окликнуть её, в очередной раз сказать, что люблю и всегда буду любить. И, что бы она ни сделала, это никогда не изменится. А также сказать, что я по-прежнему ни капли не жалею о содеянном. Но не стал. Промолчал. Я трусливо побоялся оттолкнуть её. Раз хочет молча наблюдать, пускай смотрит. А моя заледеневшая душа тем временем лишь согревается в её присутствии. И эти пытки… в её присутствии они становятся словно неосязаемыми. Я абсолютно не чувствую боли, когда моя девочка рядом, так как все мысли в этот момент только о ней. Амайя — моя личная анестезия.