Так прошло ещё около недели, и я уже точно мог различить новый день от предыдущего, так как всегда через равный промежуток времени приходила она. Приходила и молчала. Наблюдала. Это была наша очередная игра, правила которой знали только мы вдвоём. И это было куда интимней любого признания или прикосновения. Это означало, что она всё ещё помнит… помнит наши подобные игры, когда я также находился в клетке, а она — по ту сторону ебучей решётки.
Со временем палачи всё чаще стали приходить поодиночке, и я даже начал их различать: шаркающая походка, до чёртиков тяжёлая рука, любитель этого грёбаного тончайшего ножа и мой «любимый», я прозвал его «зловоние ада». А ещё заметил, что наведываются они по определённому графику. Иногда мне даже удавалось угадать, кто же явится следующим. И уж не знаю, кто из этих олухов схалтурил и на отъебись выполнил свою работу, но то, что мне давненько не выкалывали глаза, — факт. Походу, один из них забыл вовремя выполнить свою обязанность, а остальные и не замечают, что под моими веками почти здоровые глаза. Олухи. Хотя что с них взять? Заметишь тут, когда у меня ебать какое отёкшее лицо и на месте глаз две узкие щёлочки, а отросшие волосы сбились в грязно-кровавые пряди и прилипли к лицу.
А может, это Амайя велела им оставить глаза в покое? Неужто сжалилась надо мной? Хм-м-м… Не думаю, так как в этот вечер она снова пришла в темницу и как ни в чём не бывало тихо наблюдала за пыткой. А я, словно пойманный с поличным вор, боялся поднять на неё голову. Боялся взглянуть на неё, хотя пиздец как хотелось. Боялся, что заметит и прикажет снова вырезать глаза, а я на неё смотреть хочу! Если не могу прикоснуться, то хочу хотя бы просто смотреть…
В какой-то момент тяжёлые шаркающие шаги палача направились в сторону двери, и он покинул темницу. Амайя сдавленно тяжело задышала, но всё также молчала. И я решился-таки, практически не поднимая головы, мельком глянуть на любимую исподлобья. Посмотрел и охуел от увиденного. Она… Амайя, находясь боком ко мне, стояла около стены со скамьёй, и её живот… ебануться можно! У неё был большой беременный живот. АМАЙЯ БЕРЕМЕННА! За грёбаные доли секунд я напрочь выпал из реальности, лёгкие судорожно сжались в нехватке кислорода, и, кажется, мозг испытал череду болезненных микроинсультов. Моя Амайя ждёт ребёнка! Моя девочка…
Я думал, что умею летать. Нихуя-я-я… я до сих пор не умел! Вот сейчас при одном взгляде на неё моя душа воспарила в небеса. Едва не захлебнулся всепоглощающим счастьем. Невыносимо захотелось сорвать сковывающие меня цепи, вырваться из клетки и обнять свою Ами. Обнять и безудержно целовать каждый кусочек её кожи так, чтобы она задохнулась в моей нежности и любви к ней и малышу. И никогда… никогда больше не выпускать их из своих объятий.
Вот почему она велела выколоть глаза. Считает, что я не заслужил быть отцом? Не заслужил даже знать, что скоро таковым стану? Решила сделать всё в одиночку? Имеет право. Я это заслужил. Моя Амайя — самая гордая и упрямая девушка на свете, которая в очередной раз решила всё за нас двоих… троих.
Я в дичайшем ахуе непроизвольно поднял голову и, забыв о всякой осторожности, в ступоре уставился на неё. Моя Незабудка явно плохо чувствовала себя, так как, слегка пошатываясь и тяжело дыша, стояла с зажмуренными глазами. А после и вовсе облокотилась о стену позади себя и, не открывая глаз, сползла по ней вниз на скамью. Сидит, корчит красивое личико в мучительной гримасе боли и бережно поглаживает свой округлый живот.
Смотрю на неё и сам не верю в то, что вижу. Может, это иллюзия? Или бред? Если это так, то попросту сдохну, вернувшись в реальность!
Как же она сейчас прекрасна. Настолько, что наглядеться и моей почти бесконечной жизни не хватит. Моя девочка. Такая сильная. Моя умница.
А я тупорылый дебил! Я не должен был бросать её одну, как никогда уязвимую. Ведь обещал ей, что всегда буду рядом. Я — долбоёб — должен был остаться с ней и помогать во всём, поддерживать мою Ами. А я свалил, как последний трус! Неудивительно, что она снова подсела на наркоту. Неудивительно, что теперь настолько ненавидит.