Несмотря на предостережение ушастого, резво ухватившего Ами под локоть, немного поразмыслив, она всё-таки направилась в мою сторону. Подошла почти вплотную и, когда я подорвался подняться, но снова был остановлен палачами, она благородно позволила мне встать с колен. Палачи и королевская охрана по приказу Незабудки отступили назад.
Ебануться можно, как же мне хочется до неё дотронуться, когда она так близко! Как же хочется обнять её крепко-крепко и зацеловать, чтобы мы оба задохнулись в наслаждении! Как же хочется, чтобы всё это был просто кошмарный сон, а не конченая реальность! Смотрит на меня с откровенным сожалением, но молчит, а я, уже стоя, продолжил:
— Не жалею ни о единой секунде рядом с тобой, — говорю едва слышно, чтобы услышала только она. — Я по-прежнему до одержимости люблю тебя, а теперь и нашего малыша. — Глаза в удивлении расширились, на лице проступило неописуемое недоумение, а секундой спустя — озарение, и она бросила уничтожающий взгляд за спину, на Кириона. Очевидно, Королева не желала, чтобы я даже перед смертью узнал о ребёнке, а Кирион всё ей испоганил. Снова окинула меня проницательным взглядом, и я продолжил: — Я знаю, что ты будешь нашему малышу самой лучшей матерью из всех возможных, но у меня есть одно предсмертное желание. Обещай, что исполнишь его.
Не ответив ни словом, Амайя лишь затравленным немигающим взором посмотрела мне прямо в глаза. Как же я, долбаёб, мог до такого довести? Осознанно пустил всё к херам, и теперь, несмотря на всю эту адскую боль, моя девочка вынуждена казнить меня.
— Амайя, родная. — Непроизвольно вздрогнула всем телом, когда услышала, как её назвал. А я снова говорю шёпотом, и от того мои слова звучат ещё больнее. — После моей смерти прости себя за эту казнь… — Голубые очи моментально увлажнились, и на лице отразилась гнетущая обречённость. — Прости себя и постарайся стать счастливой. Ты должна это сделать ради нашего ребёнка. Раз нам с тобой не суждено быть вместе, это моё последнее желание.
Крупные капли слёз сорвались с бархатных ресниц моей Незабудки и поскользили по бледным щёкам, а она, небрежно смахнув их, также едва слышным шёпотом ответила:
— Мы навечно вместе, Рэнн… Навечно в грёзах. Моих грёзах.
На какое-то неуловимое мгновение мы остались в зале совершенно одни. Мгновение, которое для нас двоих длилось вечность. Жадно глядя друг другу в глаза, исступлённо прощались, молча говорили друг другу то, что вслух сказать не решались. Одними лишь глазами признавались в преданности и собственной глупости. Я — в том, что совершил роковую ошибку, бездумно выполнив приказ своего Короля, а она — в том, что после так и не сумела простить меня. В этот момент в тронном зале присутствовало с полсотни эльфов, а мы двое отчаянно никого не замечали, лишь обречённо глядели друг на друга и взглядами клялись в вечной любви. Но и этому настал конец, когда моя сильная девочка в изнеможении прикрыла покрасневшие от слёз глаза, развернулась спиной и замогильно холодным голосом приказала:
— Начинайте казнь!
Амайя
(Anne-Sophie Versnaeyen, Gabriel Saban, Philippe Briand — The Path of Silence)
Если я не дам своему прошлому умереть, оно не даст мне жить дальше.
Как только я отвернулась от любимого, по щекам предательским градом покатились бесчисленные слёзы. Судя по звукам, все четыре палача одновременно накинули прочные жгуты Рэнну на шею и принялись хладнокровно душить любимого.
Надо было послушаться Кириона, надо было, как он и посоветовал шёпотом, покинуть казнь. Но я осталась. И теперь отчаянно старалась не слушать эти предсмертные хрипы удушья… Но, вопреки моему желанию, они проникали в сознание и навсегда отпечатывались в памяти. Мне кажется, отныне они будут вечно эхом раздаваться в моей голове.
Рэнн… мой Рэнн, он был самой большой любовью моей жизни и самой большой болью. Просил не винить себя в том, что я казнила его? А разве такое возможно? Он ещё жив, хрипит от жгутов, сдавливающих горло, но пока ещё жив, а я уже прокляла себя за то, что как последняя трусиха решила убрать его из своей жизни. Так я защищаю своего ребёнка? Жалкое, никому ненужное оправдание! Этим я намеренно лишаю себя возможности в дальнейшем передумать! Да, я последняя трусиха, и до ужаса боюсь, что рано или поздно прощу его, снова впущу в свою жизнь, а он вновь оставит от неё сплошное пепелище!
Казнь — это правильно!
Это надёжно.
Это необратимо!
Который уже десяток секунд палачи за моей спиной душат Рэнна, а он всё никак не смолкает.
Не могу! Я больше не могу этого слышать! В бессилии обеими руками сдавила собственные уши и обернулась посмотреть, от чего же так невыносимо долго? Это ведь пытка не только для меня, но и для него!