Кроме того, герцог рано начал приучать дочь к ведению домашнего хозяйства, затем к делам благотворительности, а позднее и к деловой переписке. По вопросам благотворительности Флоренция часто сталкивалась с тем, что обычно скрывают от юных девушек – с пороками. Она видела, какое разрушительное действие на положение семьи оказывают пристрастия мужчин к вину, азартным играм или опиуму, видела избитых в кровь женщин и детей, слышала рассказы этих несчастных о тирании глав семейств. Ее отец тираном не был. Да, если бы ему пришлось выбирать между жизнями дочерей и жизнью Бернарда, он выбрал бы сына, но Флоренция не сомневалась, что и свою жизнь отец без колебаний променял бы на жизнь наследника. Зато герцог был щедр и никогда не поднимал на детей руку.
Леди Флоренция надеялась, что, когда придет время, отец выделит ей хорошее приданое, а желающих породниться с герцогом Веллегардом и через пять лет будет предостаточно, так что остаться старой девой она не боялась. Единственное, она предполагала, что ее мужем, скорее всего, станет вдовец с детьми. В двадцать семь лет леди Флоренция оказалась бы старше подавляющего большинства неженатых молодых людей, а кроме того, у нее останется не так много времени, чтобы родить своего ребенка – мать Флоренции умерла третьими родами в двадцать пять лет, а многие дамы не переживали и первых. А любовь, о которой так много пишут в книгах, встречается редко, брак по любви – и того реже. В любом случае, здравомыслящая девушка предпочла бы неказистого внешне, но заботливого и доброго человека порочному красавцу, способному превратить ее жизнь в непрестанный кошмар.
На мужчин Флоренция уже давно привыкла смотреть как на череду портретов в картинной галерее – мы видим, что изображен уродливый старец или прекрасный юноша, но не влюбляемся в полотно лишь за то, что на нем нарисовано. Герцога такое положение дел вполне устраивало.
***
Брайбург, ноябрь 1896 года
Набережная Ивстон, резиденция графа Ромни
Весь день с утра лил дождь, и хмурый осенний вечер пришел в город вместе с туманом. Мгла стелилась по мокрым мостовым, заползала в темные переулки, пряталась в безлюдных парках и скверах под скамейками, облетевшими деревьями и кустами.
Но ноябрьская меланхолия не смела подступить сегодня к стенам особняка Виктора Делорена, графа Ромни.
Гостеприимно распахнутые ворота пропускали экипажи на освещенный электрическими фонарями подъездной двор. Из экипажей выходили шикарно одетые дамы и господа и следовали к парадным дверям, из которых лился яркий свет.
Но призраки прошлого не желали замолкать, навязчивым шепотом заглушая звучавшую в бальной зале непривычную слуху здешней публики музыку.
Ида слишком похожа на нее. И это невыносимо.
Как он не подумал об этом? Где был его разум?
Даже когда он не видел Иду, ее образ стоял перед глазами, отчетливый и объемный, и в то же время эфемерный, как плод фантазии, давняя, но так и не сбывшаяся мечта или преследующий всю жизнь сон.
А ведь сон должен был сбыться. Должен. Он сделал для этого все.
Но порой «все» не означает «достаточно». Мог ли он сделать больше, чем все? Теперь точно смог бы, в чем многократно убедился на деле, но тогда не посмел, поддался глупым сомнениям.
Он смотрел на девушку, изучая и запоминая каждую деталь ее пленительной внешности, юного, будто фарфорового лица, каждый изгиб точеной фигуры. И все больше обнаруживал сходство с той, кого потерял.
Воспоминания, нежданно ожившие с появлением Иды, пробудили давно забытые чувства. Виктора то затапливала болезненная нежность, то душил гнев. Следом наступало равнодушие, словно прежде испытанные эмоции начисто выжигали способность что-то ощущать. Это неправильно, не чувствовать ничего, но равновесие нарушалось уже давно, гнев быстро затухал, превращаясь в слабый всплеск раздражения, а нежность лишь досаждала, становясь помехой для способности мыслить ясно.