Я молчу.
Мы подъезжаем к дому. Он возвышается на фоне деревьев и ночного неба.
Я глушу двигатель.
– Мы дома, – тихо говорю я.
Вайолет тихо выдыхает. И наконец-то кивает. Словно пытается убедить в этом не меня, а себя.
Внутри Мэгги и Мак поднимаются наверх, устраиваются. Мак приносит для Вайолет чистую пижаму, передает ее молча, с тенью печали в глазах.
А Вайолет остается в гостиной. Стоит, обняв себя за плечи, будто боится рассыпаться, если отпустит.
Моя спальня и ванная на первом этаже. На другом конце дома – гостевая, тоже с ванной. Наверху – комната Мак и еще три спальни. Одна из них – Мэгги. Она часто остается у нас, так что у нее там уже есть вещи. К счастью. Даже одежда.
У Вайолет теперь ничего нет. Все было в том мотеле. И я знаю, что дело не только в вещах. Там была ее гитара. Тот блокнот, в который она записывала песни. Все сгорело.
– Эй, пойдем, – тихо говорю я, веду ее в гостевую. Проверяю, есть ли полотенца, все ли под рукой.
Она до сих пор как в тумане, поэтому я просто обнимаю ее.
– Все будет хорошо.
Она прижимается, обнимает в ответ.
– Это было домом Мэгги. И ее работой. Она жила там больше тридцати лет, – шепчет Вайолет.
Я знаю, что она тоже многое потеряла. Но сейчас она думает о Мэгги. Искренне, по-настоящему. И я вижу, что ей не меньше моего больно от того, что случилось. Ненавижу, что Мэгги пришлось через это пройти.
– Знаю, – тихо говорю я. – Но главное, что вы все целы.
Я поглаживаю ее по спине.
Она отступает на шаг и кивает:
– Да. Ты прав.
– Отдыхай, Рыжая. Все будет нормально.
Я остаюсь в дверях, когда она скрывается в комнате. Пальцы сжимаются на косяке. Пульс все еще скачет.
Эти объятие… Черт.
Я до сих пор чувствую, как она прижалась ко мне. Ее тело, тесно к моему. Пальцы, вцепившиеся в спину моей рубашки, как будто ей нужно было за что-то держаться. Как будто нужно было держаться за меня.
И я не колебался. Ни секунды.
Когда Мэгги нужна помощь – я рядом. А ее племянница, уже как родная. Я повторяю себе это снова и снова.
Но она не была просто женщиной, стоящей в дыму и глядящей, как сгорают ее вещи. Она была на грани. И когда она прошептала про дом Мэгги, с такой болью в голосе…
Что-то во мне надломилось.
Я закрываю глаза, прижимаю костяшки пальцев к дверному косяку.
Я падаю. Быстро. Глубоко. Без всякой, черт возьми, страховки.
И, знаете, что пугает больше всего? Мне, похоже, она больше и не нужна.
На следующее утро, когда я просыпаюсь, Мэгги и Мак на кухне уже варят кофе и обсуждают, как бы завести домашних уток. Обе в хорошем настроении, и от этого мне тоже становится тепло. Хотя, если подумать, надеюсь, идея с утками пройдет, сейчас они нам точно ни к чему. Впрочем, как и вообще когда-либо.
Я оглядываюсь в поисках Вайолет, и Мэгги показывает пальцем:
– На крыльце.
Я выглядываю наружу и вижу ее в той же позе, что и пару недель назад. Только на этот раз без гитары и без блокнота. И тут меня осеняет. Вот чего ей не хватало вчера. Ее гитара пропала. И все песни, что были в том блокноте, с которым она не расставалась.
Я еще пару секунд смотрю на нее, потом иду в свой кабинет. Когда возвращаюсь, в руках гитара, которую я обычно держу у себя в офисе.
Скрипит дверца на пружине, когда я выхожу и протягиваю ей инструмент.
Она поднимает глаза, нахмурившись:
– Это что?
– Тебе. Можешь оставить себе.
Она моргает, взгляд мечется между мной и гитарой.
– Уокер, я...
– Просто возьми.
Сначала ее руки неуверенны, будто боятся прикоснуться. Но когда пальцы наконец обхватывают дерево, я замечаю, как сжимает – крепко, будто держит нечто реальное, к чему совсем не была готова.
Я думал, ей понравится, но не ожидал, что она посмотрит на нее так, будто та может ее сломать. Она смотрит на гитару в своих руках, пальцы едва касаются теплого, стертого дерева, скользят по краю, как будто боятся потревожить что-то слишком хрупкое. Она задерживает дыхание, потом моргает, и ее глаза поблескивают.
Блядь.
У меня внутри что-то сжимается, так резко, так сильно, что почти больно.
Она проводит пальцами по струнам, пробуя их легко, и в воздухе звучит самый мягкий, почти невесомый аккорд.
Потом поднимает взгляд, голос тихий, и я сразу понимаю, что она пытается отшутиться, лишь бы не разреветься:
– У тебя просто... вот так валяется офигенная гитара?
Я выдыхаю, перенося вес с ноги на ногу:
– Просто... это неважно.
Я не собираюсь снова в это ввязываться. Не хочу снова говорить с кем-то о своей музыке.
Она не знает, что эта гитара – та самая, которую я держал под замком много лет, – это все, что осталось от жизни, которую я когда-то оставил. Не знает, что до этого города, до «Черного Пса», до Мак – это было все, что у меня тоже когда-то было.
Она не знает, как выворачивает меня наизнанку этот взгляд потерянности в ее глазах.
Потому что я слишком хорошо знаю, что значит потерять все.
Я знаю, каково это – начинать с нуля, когда за душой только обломки мечт и сила, которую наскребаешь из ниоткуда.
И сейчас, в эту минуту, эта гитара и все, что у нее еще осталось в голове от прежних песен, – это весь ее мир.
Я отвожу взгляд, стряхивая с себя груз прошлого.
– Просто... сыграй, – шепчу. – Тебе станет легче.
Она долго смотрит на меня – так, будто видит во мне то, что я сам не хочу показывать.
Но потом кивает и проводит пальцами по струнам еще раз, и в этот момент я понимаю, что она уже находит дорогу назад.
И, черт возьми, я тоже.
Я заканчиваю с делами в амбаре и, вернувшись на кухню, попадаю в самую гущу хаоса.
Мэгги взбивает тесто в миске с таким усердием, будто от этого зависит ее жизнь. Мак, босиком и самодовольная, устроилась на столешнице и листает что-то в телефоне. Вайолет, все еще в заимствованных со вчерашнего вечера спортивках и худи, прислонилась к холодильнику, улыбаясь обеим. Пиклс носится туда-сюда, в восторге от того, что в доме столько народу.
– Что тут вообще происходит? – спрашиваю, скрестив руки на груди.
Мэгги указывает на бардак из муки и масла на столе:
– Завтрак готовим, очевидно же.
Я приподнимаю бровь:
– Да, но почему ты готовишь?
– Ой, не начинай драматизировать, – отрезает она и шлепает меня полотенцем. – Мы празднуем.
Мак отрывается от телефона:
– И что же мы празднуем?
– То, что живы, – отвечает Мэгги.
Слова звучат неожиданно тяжело.