Пауза.
– Что-то случилось?
Черт. Материнское чутье у нее сегодня на высоте.
Я закрываю глаза и сжимаю пальцами виски.
– «Dogwood» сгорел.
Тишина.
Потом – резкий вдох.
– О, милая, – шепчет она, голос становится мягче. – Вы обе в безопасности? Где вы сейчас? Почему она сама мне не позвонила?
Я ерзаю на кровати, подгибая под себя ноги.
– Мы остановились у... друга Мэгги. С нами все хорошо. Просто Мэгги сейчас очень занята.
Технически это правда.
Мама облегченно вздыхает, хотя в голосе все еще чувствуется тревога:
– Слава Богу. Я и так переживала, что ты там одна, а теперь вообще места себе не нахожу. И Мэгги мне так жаль.
– Правда, с нами все в порядке, мам, – уверяю я ее. – Я все еще с Мэгги.
Про Уокера я ничего не говорю. Не упоминаю его большой дом на окраине города, его тихую, ненавязчивую заботу. Не говорю о том, как он отдал мне ту гитару, будто это пустяк, хотя я знаю, что для него это многое значит. Я и сама до сих пор пытаюсь это осмыслить.
Ей необязательно знать обо всем этом.
– Ну, если вы в порядке... – Она замолкает, а потом понижает голос:
– Ты ведь собираешься остаться, да?
Я оглядываю спальню, где ночевала с той самой ночи пожара, – уютную, обжитую, будто созданную для того, чтобы принять кого-то вроде меня.
Вспоминаю, как Мэгги заранее положила для меня свежие полотенца в ванной, словно знала, что они мне понадобятся.
Вспоминаю продукты, которые я купила сегодня утром, уже прикидывая, что буду готовить на этой неделе для всех.
Кухня Уокера – мечта любой хозяйки, и мне не терпится опробовать ее.
Вспоминаю Мак, как она обняла меня на ночь. Мне так были нужны эти обнимашки.
Черт, да я обожаю эту малышку.
Вспоминаю Уокера, и как ни разу за все это время он не дал мне почувствовать, что я тут лишняя.
Я не отвечаю сразу.
Но и не отрицаю.
– Да, мам, – тихо говорю я. – Думаю, да. Мне правда нравится здесь.
– А что случилось в Нэшвилле, что ты вдруг решила уехать? – осторожно спрашивает она. – Ты рассталась с Брайсом?
– Да, все кончено, – отвечаю я тихо.
Что-то в моем голосе заставляет ее больше не задавать вопросов. Мама всегда умела вовремя притормозить, и я это в ней обожаю. Любопытная, конечно, но никогда не лезет, если видит, что я не готова говорить.
Мы еще немного болтаем, обсуждая все, что пропустили, а потом я заканчиваю разговор, устраиваясь на кровати по-турецки с новым блокнотом на коленях.
Я потеряла все песни, над которыми работала, в том пожаре.
К счастью, они все еще у меня в голове.
Эти песни не исчезли навсегда, как те, что когда-то у меня украли.
Мне нужно успеть записать их, пока они не растворились или не затерялись под грузом всего, что сейчас творится в моей жизни.
Карандаш бегает по бумаге без остановки, слова льются сами собой, мелодии шепчутся на губах.
Я даже не сразу замечаю, что напеваю вслух, пока не слышу тихое движение у двери.
Я замираю и поднимаю глаза.
И вот он.
Уокер облокотился о дверной косяк, скрестив руки на груди, и молча смотрит на меня. Лицо непроницаемо.
– Ты подслушивал? – спрашиваю я, голос у меня сиплый.
Он даже не пытается выглядеть виноватым. Даже не делает вид, будто не слышал.
– Да, – спокойно отвечает он, голос низкий, искренний. – Ты правда очень талантливая.
У меня пересыхает в горле. Ладони потеют. Я нервничаю до чертиков.
Я ведь совсем не собиралась, чтобы кто-то это услышал. Не сейчас. И точно не вот так.
– Спасибо, – бормочу я, опуская взгляд и делая вид, что кручу карандаш в руках, хотя пальцы вдруг стали такими дрожащими, что толком его не держат.
Он не уходит. И ничего больше не говорит.
Я украдкой поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом.
– Готов поговорить о той гитаре?
И тогда я это вижу.
Предупреждение в его глазах.
Как он снова выстраивает вокруг себя стену.
Он не хочет об этом говорить.
Челюсть напрягается – едва заметно.
А потом – перемена. Он быстро меняет тему:
– Пошли, – говорит он хриплым голосом. – Прокатимся.
Я склоняю голову, раздумывая над его предложением. Знаешь что? А почему бы и нет?
Я аккуратно откладываю в сторону блокнот и гитару и поднимаюсь.
– А на чем мы поедем? – с улыбкой спрашиваю я.
Он в ответ тоже улыбается, широко и по-настоящему:
– На лошадях.
Стоит мне представить себе верховую прогулку, как сердце начинает биться быстрее.
Я так давно не каталась... Одна только мысль о стременах под ногами, тяжести поводьев в руках и ветре в волосах заставляет меня едва сдерживать восторг.
Я определенно за.
Я бегу за Уокером к амбару, а за нами увязывается Пиклз, неуклюже запутываясь в собственных лапах. Она все еще в той забавной стадии, когда щенки только учатся владеть своим телом.
Я понимаю, что у него наверняка куча дел, которые требуют внимания, но он все равно находит для этого время.
И я обожаю его за это.
Я запомню этот момент навсегда.
Амбар встречает нас теплым, знакомым воздухом; запах сена и кожи мгновенно возвращает меня в детство.
Уокер двигается по пространству легко, по-хозяйски, его руки скользят по уздечкам и седлам, подошвы ботинок скрипят о старые деревянные доски.
– Давно ты не была в седле? – спрашивает он, снимая седло с крючка.
Я улыбаюсь:
– Я выросла на ферме. Но с тех пор, как уехала из дома, прошло много лет. Последние лет десять я была городской девчонкой.
Уголки его губ чуть трогает улыбка, но по-настоящему он так и не улыбается, словно нарочно.
Вместо ответа он кивает в сторону ближайшего стойла, где стоит гнедая кобыла.
– Это Винни, – говорит он. – Лошадь Мак. Она очень спокойная. В отличие от Максимуса, который иногда ведет себя как настоящий хулиган.
Он гладит Винни по боку, легко похлопывая ее ладонью.
Я подхожу ближе и провожу рукой по ее гладкой, каштановой шее. Теплая, бархатистая шерсть приятно щекочет кончики пальцев.
Кобыла мягко и ровно выдыхает, и где-то внутри меня что-то отпускает.
Уокер внимательно за мной наблюдает.
– У тебя с ними хорошо получается, – тихо говорит он.
Я бросаю на него взгляд, вскидывая бровь:
– Удивлен?
Он пожимает плечами, подтягивая ремень на седле:
– Немного.
Я ухмыляюсь, но не дразню его дальше.
– Я не знал, что ты выросла на ферме, – тихо говорит он.
– На молочной, – признаюсь я. – Но у нас были и лошади. И вообще, всякая живность. Папа не умел ни в чем себе отказывать. В этом он очень напоминает одного человека, которого я знаю.