Я веду ладонью по теплой шее Винни, чувствуя, как ее размеренное дыхание перекликается с моим собственным.
– И каково это было? – спрашивает он.
– Тяжело, но весело, – улыбаюсь я. – Мы с сестрой с детства приучены к работе. Жили в часе езды от ближайшего города, так что развлекались как могли. Для меня спасением стала музыка, для нее – книги.
Я улыбаюсь шире:
– Теперь она пишет любовные романы.
Уокер сосредоточен на своем деле, но каждый раз, когда его взгляд встречается с моим, я понимаю – он слушает.
И это одна из вещей, за которые я его обожаю.
Он умеет слушать.
Когда лошади готовы, мы запрыгиваем в седла, и я сразу чувствую себя как дома.
Есть что-то особенное в верховой езде, что-то невероятно расслабляющее. Она возвращает меня на ферму, туда, где жизнь была простой и понятной.
Наверное, поэтому мне так нравится Бриджер-Фолз. Он напоминает мне о доме.
Уокер едет рядом. Его поза расслабленная, но взгляд ни на секунду не теряет бдительности.
Я не уверена, он смотрит на меня или оберегает меня.
А может, и то, и другое.
Земля раскинулась вокруг, бескрайние золотые поля катятся к самой линии леса.
Красота захватывает дух.
Я выдыхаю и подставляю лицо солнцу, наслаждаясь его теплом.
– Ты об этом не говоришь, – вдруг произносит Уокер.
Я бросаю на него взгляд:
– О чем?
Он не смотрит на меня:
– О том, от чего бежишь.
Желудок неприятно сжимается, и я сосредотачиваюсь на горизонте, чувствуя тяжесть поводьев в руках.
– Там не о чем говорить.
Он тяжело выдыхает носом:
– Чушь.
Я коротко усмехаюсь, безо всякого веселья:
– Ага. Значит, ты можешь каждый раз закрываться, когда я спрашиваю о той гитаре, а я должна тут всю душу выворачивать?
Его челюсть напрягается и я вижу, что задела за живое.
Но сожаления я не испытываю.
Его тайны ничуть не легче моих.
А может, и тяжелее.
Мы какое-то время едем молча.
Но между нами будто что-то появляется.
Что-то, чему я не могу найти названия.
Что-то вроде молчаливого соглашения: если мы хотим продолжать... как бы это ни называлось... нам обоим рано или поздно придется открыться.
Когда мы возвращаемся к амбару, солнце уже клонится к закату, вытягивая длинные тени по земле.
Уокер легко соскальзывает с седла, потягивается и подходит ко мне, протягивая руку, чтобы помочь спуститься, внимательно наблюдая за мной.
Его руки тянутся ко мне, мягко направляя вниз, крепко удерживая за бедра, пока я спускаюсь с лошади.
Ноги дрожат – я давно не каталась.
Его прикосновения такие теплые, такие надежные, что я теряю нить мыслей.
Просто растворяюсь в ощущениях. В том, как сильно мне это нравится.
– Я говорил серьезно, – тихо произносит он.
Я моргаю, поднимая взгляд:
– О чем?
– О твоей музыке, – говорит он. – Ты правда хороша.
Я не знаю, что на это сказать.
Не знаю, как справиться с тем, что стоит за его словами, с тем, как звучит его голос, будто это самая настоящая правда, которую он мне когда-либо говорил.
В груди что-то болезненно сжимается.
Что-то, к чему я пока не готова.
Поэтому я просто дарю ему усталую, но искреннюю улыбку:
– Спасибо, Уокер. Для меня это многое значит.
И на сегодня этого достаточно.
Наверное, у нас обоих свои тайны.
В баре стоит такая особая тишина, которая бывает только после последнего вызова.
Мы переворачиваем стулья и ставим их на столы, пока в воздухе все еще висит запах разлитого пива и жареной еды, а старенький холодильник на кухне монотонно гудит, создавая привычный фон.
Я сижу за барной стойкой, потягивая воду, а ноги ноют после суматошной смены.
Волосы растрепаны, макияж размазан, и я почти уверена, что на футболке пятно от кетчупа.
Но это как раз тот случай, когда сердце переполнено теплом, а усталость – приятная.
Сегодня был хороший вечер.
Я обожаю болтать с местными, узнавать их получше.
Уокер за стойкой, лениво протирает поверхность тряпкой с той самой легкой, почти машинальной сосредоточенностью, что бывает под конец вечера.
Рукава закатаны до локтей, а мышцы на предплечьях перекатываются при каждом движении.
Он выглядит так, будто только что сошел с черно-белой рекламы виски: темные растрепанные волосы, аккуратная щетина, оттеняющая четкую линию челюсти, и эти чертовы глаза цвета бурбона, которые не упускают ни одной детали.
Он ловит мой взгляд и с любопытством приподнимает бровь:
– Что?
Я пожимаю плечами, пытаясь выглядеть невозмутимо:
– Ничего. Просто думаю... есть у тебя какие-нибудь таланты, кроме того, что ты владеешь баром?
Он фыркает:
– Таланты?
– Ну да. Например... – Я киваю в сторону старого джукбокса в углу. – Танцы.
Он мягко смеется, покачивая головой:
– Рыжая, если тебе хочется развлечений, я могу включить музыкальный автомат. Танцуй себе на здоровье.
Я закатываю глаза, спрыгиваю со стула и морщусь, ноги моментально протестуют.
Но все равно добираюсь до музыкального автомата, пролистываю список песен и нажимаю кнопку: Forever and Ever, Amen.
Аппарат хрипит, перескакивает на долю секунды, и по пустому бару разливается бархатистый голос Рэнди Трэвиса.
Я разворачиваюсь к Уокеру, чувствуя, как сердце начинает стучать чуть быстрее, чем должно бы.
– Потанцуй со мной.
Он замирает, тряпка останавливается на полпути.
Моргнув, он смотрит на меня так, будто ослышался:
– Ты серьезно хочешь со мной потанцевать?
– Ага, – говорю я, скрестив руки на груди, хотя вдруг начинаю нервничать. – Если, конечно, ты не боишься, что мои танцы тебя затмят.
Уголок его губ дергается в знакомой кривоватой полуулыбке:
– О, Рыжая. Ты не представляешь, с кем связалась.
Ну вот. Как я и думала. От вызова он не откажется.
Он бросает тряпку на стойку и обходит бар.
У меня сердце делает сальто, пока он идет ко мне – спокойно, уверенно, так, что от одного его шага в воздухе остается след.
Останавливается достаточно близко, чтобы я уловила слабый запах мыла, кожи и теплого дыма от гриля.
Он протягивает руку ладонью вверх:
– Ну давай, покажи, на что способна.
Я вкладываю ладонь в его руку, и прежде чем успеваю что-то сказать, он резко притягивает меня к себе.
Вторую руку он уверенно кладет мне на талию, а моя оказывается на его твердой груди.
Я чувствую тепло его тела сквозь тонкий хлопок рубашки и ровное биение сердца под своей ладонью.
Музыка обволакивает нас, такая ленивая и знакомая.