– Ты хочешь сказать, что дочка Уилла Марена украла моего пса через приложение для выгула собак?
Келси пожимает плечами, совершенно не испытывая угрызений совести:
– Давай назовем это воссоединением.
Я таращусь на нее:
– Как?
Она ухмыляется:
– Они забрали Рипа на «прогулку»... и не вернули.
У меня отвисает челюсть.
– Боже мой, – выдыхаю я. – Это же сумасшествие.
Келси смеется, откидывая с плеча прядь каштановых волос:
– Нет. Это называется поступить правильно. Про твоего бывшего тут и так все наслышаны.
Я снова поднимаю взгляд на Келси, все еще пытаясь сложить в голове всю картину.
– То есть, если я правильно поняла, – говорю я, поудобнее устраиваясь на стуле, – дочка Уилла украла моего пса, а ты привезла его в Вайоминг на своем туровом автобусе?
Келси усмехается, поднимая бокал в притворном тосте:
– Все верно.
Я качаю головой, все еще не веря в абсурдность происходящего. И мне это чертовски нравится. Так ему и надо, этому Брайсу. Он прекрасно знал, что Рип – мой.
И тут меня словно током прошибает:
Все это устроил Уокер.
Это он все запустил.
Я бросаю взгляд в конец зала, где Уокер, скрестив руки на груди, хмуро наблюдает за происходящим, как обычно – молча, с непроницаемым видом.
Келси прослеживает мой взгляд. Ее усмешка чуть-чуть смягчается.
– Чертовски хороший мужик, – тихо говорит она.
Я отводя глаза, выдыхаю:
– Кто он, черт возьми, вообще такой?
Келси наклоняет голову, разглядывая меня, а потом с хитрой улыбкой произносит:
– О, милая. Вот в этом-то весь вопрос, не так ли?
Глава 21
Уокер
Рыжая и я убираем бар с рекордной скоростью, срабатываясь так, будто всю жизнь проработали вместе. Все идет само собой, мы передаем друг другу бутылки, протираем стойки, ставим стулья на столы. Легко. Естественно. Как будто мы всегда так делали.
Позвать ее подменить Кэша? Одно из самых умных решений в моей жизни.
Даже если оно мне дорого обходится.
Потому что работать рядом с ней, проводить часы в ее орбите, наблюдать, как она двигается, как смеется, как вписывается в это место, будто всегда была здесь, становится все сложнее игнорировать то, что происходит между нами. То, что началось с самой первой секунды, как она вошла в мою жизнь, сколько бы я ни пытался это задавить.
А потом я совершаю поступки, в которые мне лучше бы не лезть. Как тогда.
Когда увидел ее лицо, как она рухнула на колени и вцепилась в этого чертова пса, словно он был последним кусочком дома, что у нее остался...
Тогда я понял – оно того стоило.
Дорога домой тянется темной, тихой лентой, единственный звук – мягкий гул шин по асфальту. Над Бриджер-Фолз ярко горят звезды, но я держу взгляд на желтых полосах, мелькающих в свете фар.
Рядом со мной сидит Вайолет, на удивление молча, перебирая пальцами шерсть Рипа, который растянулся на сиденье между нами, лениво постукивая хвостом, когда она его гладит. Пес вроде хороший. Мак и Мэгги он тоже понравился.
И я не пропустил те взгляды, которые Вайолет все пыталась украдкой бросать на меня. Она поглядывает на меня с тех пор, как мы отъехали от бара. Я это чувствую.
И я знаю, что сейчас будет.
– Как ты это сделал? – ее голос мягкий, но цепкий. – Просто скажи мне, Уокер. Откуда ты знаешь Уилла Марена?
Я сжимаю руль так, что белеют пальцы. Челюсть сводит. Я знал, что этот разговор неминуем, но это не значит, что я готов к нему.
– Оставь это, Вайолет, – бурчу я.
Она резко выдыхает, упрямо цепляясь за свое.
– Нет, – настаивает она, разворачиваясь ко мне. – Ты...
Она запинается, качая головой, будто не знает, с чего начать.
– Ты играешь на гитаре так, будто родился с ней в руках. Ты знаешь знаменитостей из Нэшвилла. У тебя есть гитара, за которую музыканты друг другу глотки бы перегрызли, а ты просто... – она резко машет рукой в мою сторону, в голосе сквозит злость, – ...просто взял и подарил ее мне. Кто ты, черт возьми, такой, Уокер?
Я резко выдыхаю, качая головой.
– Просто хватит. Пожалуйста.
Она смотрит на меня в упор. Но я больше ничего не говорю. Потому что сказать вроде бы нечего. И в то же время слишком много. Столько всего, что я никогда не смогу озвучить. Если я откроюсь ей, пути назад уже не будет. И если все пойдет не так... Я до чертиков боюсь сказать ей правду.
Она вздыхает и откидывается на спинку сиденья, машинально почесывая Рипа за ушами.
– Раньше я думала, – тихо говорит она, глядя в окно, – что как только добьюсь успеха, подпишу контракт с лейблом, все встанет на свои места.
Я краем глаза смотрю на нее. Что-то в ее голосе притягивает меня.
– У меня была мечта, – продолжает Вайолет, голос ее звучит отстраненно. – Писать песни, которые что-то значат. Выходить на сцену и чувствовать себя свободной.
Она усмехается, горько.
– А потом я подписала контракт с лейблом, который превратил мою жизнь в ад. Он назывался Royce Records.
У меня в груди все сжимается. Одного этого имени достаточно, чтобы вбить в меня клин тревоги. Я сжимаю руль так сильно, что костяшки пальцев белеют.
Я молчу. Потому что не могу вымолвить ни слова. Ее слова парализуют меня.
Вайолет тяжело сглатывает, все так же не глядя в мою сторону.
– В Нэшвилле у меня была лучшая подруга, тоже из музыкальной тусовки, – говорит она напряженным голосом. – Мы делали все вместе. Писали песни, играли. Я доверяла ей безоговорочно. Она была для меня как наставница. Я правда думала, что она хочет мне помочь. Оказалось, все, чего она хотела, – это украсть мои песни.
У меня сжимается сердце от боли и предательства, звучащих в ее голосе.
– Она была ядовитой, – спокойно произносит Вайолет, так, будто давно смирилась с этими словами. Но я-то вижу, что это не так.
– Украла мои песни, хотя писала их я. Каждую гребаную строчку. Каждый аккорд. Она просто подписала их своим именем, записала альбом и выдала за свое.
У меня все внутри полыхает, ярость тяжелым клубком скручивается в животе.
Голос Вайолет становится тише. Сломанным, шероховатым.
– А когда я выложила ей все в лицо, когда сказала, что она прекрасно знает – эти песни не ее, – на ее губах появляется горькая усмешка, – она заявила, что если я хоть слово скажу, она позаботится о том, чтобы я больше никогда в жизни не работала в этой индустрии.
Я клянусь, в этот момент мое сердце реально остановилось.
А она продолжает.
– Но это были мои песни, – говорит она, указывая себе на грудь, и впервые за все время смотрит прямо на меня. – Я над ними пахала. Это были мои истории.