Вайолет фыркает и мотает головой.
– Да я просто кое-что накинула из того, что было.
Мэгги отмахивается.
– Когда ты сказала, что собираешься готовить, я подумала, что это будет в стиле "сварить макароны из коробки и при этом не спалить дом".
Вайолет закатывает глаза, но улыбается:
– Нет-нет, это по твоей части, тетя Мэгги.
Мак, стоящая слишком уж близко к чесночному хлебу, шумно втягивает носом воздух.
– Это уровень бога, пап, – заявляет она, толкая меня локтем. – Тебе лучше подготовиться. Наши стандарты вот-вот взлетят.
Я скрещиваю руки на груди и ухмыляюсь:
– Да ну?
Мак важно кивает:
– Ага. Твоя стряпня, пап, больше не канает. Ты и Мэгги уволены.
Мэгги возмущенно ахает, прижимая руку к груди:
– Простите, что?!
Мак ухмыляется:
– Ты однажды пыталась приготовить яйца в микроволновке, Мэгги.
Глаза у Мэгги прищуриваются:
– Я проводила эксперимент.
Вайолет смеется, вытаскивая хлеб из духовки. Один только запах заставляет меня всерьез пересмотреть все свои представления о вкусной еде.
– Ладно, – говорит она, ставя тарелки на стол. – Ешьте, пока Мак не устроила бунт.
Мак хватает кусок хлеба еще до того, как тарелка полностью опускается на стол.
– Боже мой, – простонала она, закатывая глаза, как в каком-то театральном представлении. – Вайолет, это что-то с чем-то.
Рыжая ухмыляется:
– В хорошем смысле?
Мак размахивает руками, указывая на хлеб:
– Я даже не знала, что чесночный хлеб может быть таким вкусным!
Мэгги откусывает кусок и с самым настоящим стоном блаженства закатывает глаза.
– В доме престарелых такой еды не жди, – поддеваю я.
Мэгги отмахивается:
– Заткнись и ешь, Уокер.
Я беру тарелку, накладываю себе больше пасты, чем мне реально нужно, и пробую первую вилку.
И, черт побери. Да, мне определенно все это было нужно. И даже добавка.
Я застываю, не дожевав.
Вайолет смотрит на меня с лукавым огоньком в глазах.
– Ну что? – спрашивает она.
Я проглатываю, прочищаю горло и качаю головой, указывая на тарелку:
– Ты это все сама приготовила?
Она пожимает плечами так, будто ничего особенного.
– Ага.
Мак подается вперед, ухмыляясь:
– Ну что, пап?
Я приподнимаю бровь:
– Что?
Мак кивает в сторону Вайолет и еды:
– Можно мы ее оставим?
Рыжая захлебывается вином.
Мэгги смеется так сильно, что едва не опрокидывает свой бокал.
Я бросаю на дочь строгий взгляд:
– Она тебе не бездомный щенок, Мак.
Мак пожимает плечами:
– Она же с собакой идет в комплекте. Рип теперь почти член семьи. И готовит она офигенно.
Рыжая кладет вилку на стол, вытирает рот салфеткой, в глазах у нее пляшут искры озорства.
– Подожди-подожди, – говорит она, делая вид, что обиделась. – Тебе сначала понравилась моя собака? А потом уже я?
Мак серьезно кивает:
– Ну, еда у тебя отличная, не спорю. Но Рип – это вообще другой уровень.
Вайолет шутливо щурится и бормочет:
– Невероятно.
Мэгги, ухмыляясь поверх бокала вина, подмигивает Вайолет:
– Только не принимай близко к сердцу, дорогая. Уокер тут недавно признавался мне, как сильно ему нравится, что ты рядом.
Я поперхнулся своим напитком.
Рыжая приподнимает бровь:
– Ах вот как?
Я бросаю на Мэгги предупреждающий взгляд, но в ее глазах уже пляшут чертовы искорки.
Мак с притворным ужасом хватает ртом воздух:
– Пап, ты влюбился в Вайолет?!
Я тяжело вздыхаю:
– Все, я пошел ужинать в амбаре.
Вайолет смеется, качая головой, и что-то внутри меня медленно, но верно расслабляется. Боже, как же я люблю ее смех.
Я не знаю, что именно сейчас происходит.
Но знаю одно…
Я не хочу, чтобы это заканчивалось.
Глава 22
Вайолет
На веранде тихо. Ночной воздух прохладный, пахнет сосной и сырой землей. Только что прошел легкий грозовой дождь, и в воздухе все еще витает запах свежести. Идеальная погода для сна. Но у меня в голове крутится песня, и я должна успеть записать ее, пока она не улетучилась.
Небо идеального оттенка глубокого цвета индиго, словно кто-то рассыпал по нему банку с блестками. Оно напоминает мне об Уокере. Такой же загадочный, как ночное небо. Такой же темный, красивый, и почему-то до странного родной.
И вот я здесь, на веранде, с его гитарой, блокнотом и сердцем, которое наконец-то снова готово говорить.
Я перебираю один аккорд, потом другой, позволяя звукам уноситься в ночную тишину.
И это – чертовски хорошо. Даже больше чем хорошо. Впервые за долгое время музыка не давит на меня. Она больше не про ожидания. Она снова моя.
Карандаш шуршит по бумаге, строчки рождаются быстрее, чем я успеваю их записывать. Я тихонько напеваю мелодию, поправляя ее на ходу, пока носок моей босой ноги постукивает по деревянным доскам веранды. Качели скрипят, когда я наклоняюсь над блокнотом.
И в тот самый момент, когда я начинаю напевать припев, в воздухе что-то меняется.
Я чувствую это еще до того, как вижу. Чье-то присутствие. Поднимаю глаза, и вот он. Уокер. Прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и просто слушает.
Рип радостно стучит хвостом по полу веранды и задирает морду, увидев Уокера. Но тот не двигается и не произносит ни слова.
Я замираю на полуслове, а последняя нота повисает в воздухе, как незаконченное признание. Он просто стоит там – мощные плечи, подбородок в тени, и эти глаза. Те самые глаза, которые будто насквозь меня видят, сколько бы я ни старалась скрываться за шутками и легкостью.
Он смотрит на меня – внимательно, остро, непроницаемо, словно пытается что-то понять.
Я прищуриваюсь на него, притворно возмущенная:
– Долго ты тут стоял?
Уголки его губ чуть дергаются – едва заметная усмешка.
– Достаточно долго.
Я театрально закатываю глаза и бросаю карандаш на веранду:
– Уокер. Подглядывать – неприлично.
Он ухмыляется, поднимаясь на веранду:
– А останавливать хорошую песню на полуслове – вежливо?
Он идет по деревянным доскам легко, неспешно, с той особенной уверенностью, которая словно заставляет ночь сгибаться под него, а не наоборот.
И вдруг ночь становится другой. Ближе. Теплее.
Я перебираю еще один мягкий аккорд, позволяя этому моменту остаться.
И тут он говорит, низко и спокойно:
– И что ты собираешься делать дальше?