Последние клиенты уже ушли, свет приглушен, и единственные звуки – это тихое гудение музыкального автомата и негромкий звон бокалов, которые Вайолет убирает на место.
Мы с ней словно вошли в этот простой, неспешный ритм, она работает рядом со мной, двигается по моему миру так естественно, будто всегда принадлежала ему.
И это чертовски опасно.
Потому что с каждой ночью, когда она остается закрывать бар вместе со мной, становится все труднее представить себе это место без нее.
Все сложнее представить свою жизнь без нее.
Я поднимаю взгляд и вижу, как Вайолет, насвистывая себе под нос, облокачивается на стойку, протирая бар. Рип растянулся на полу, совсем обмяк, лишь лениво подергивает хвостом, когда Вайолет шевелится.
Всю ночь он обычно отсыпается в офисе, но стоит ей выйти, сразу плетется следом. Он всегда рядом с ней.
Она будто создана для этого места. И ее пес тоже.
Видеть ее счастливой рядом с Рипом стоило всех усилий.
Я должен что-то сказать. Пожелать ей спокойной ночи. Сказать хоть что-то... хоть что-то, кроме той правды, что рвется наружу и саднит в горле.
Но вместо этого я просто смотрю на нее. И, конечно, она это замечает.
– Что? – спрашивает она с улыбкой, перекидывая тряпку через плечо.
Я качаю головой, хватая ключи:
– Ничего.
Она идет за мной к двери, и ее присутствие рядом ощущается уже чересчур привычным. Слишком правильным.
И вот, когда я переворачиваю табличку на "Закрыто", она вдруг спрашивает:
– Тебе когда-нибудь надоедало, что я торчу все время тут?
Говорит будто в шутку, легко, но в голосе слышится что-то еще. Что-то неуверенное.
Будто проверяет меня.
Будто все еще не верит, что ей здесь место.
Будто все еще думает, что однажды уйдет.
И прежде чем я успеваю все обдумать, прежде чем успеваю себя остановить, слова сами срываются с губ:
– Ты с нами застряла, Рыжая.
Она замирает. Глаза расширяются чуть-чуть, как будто она не уверена, правильно ли расслышала.
– Правда? – тихо переспрашивает она.
Я сглатываю, сжимая ключи в руке сильнее:
– Правда.
Она ничего не говорит. Просто смотрит на меня, и впервые мне кажется, что она наконец-то видит то, что я был слишком упрям, чтобы сказать вслух. Что она здесь не просто на время. Что я не хочу, чтобы она уходила. Она заправляет за ухо выбившуюся прядь, на лице что-то мягкое, неразгаданное. А потом, с легкой улыбкой, будто чтобы разрядить обстановку, толкает меня плечом:
– Что ж, тебе повезло, – поддразнивает она. – Я вообще-то отличная компания.
Я усмехаюсь, качая головой и распахивая дверь:
– Еще бы.
Не давая ей слишком уж задуматься, я толкаю ее плечом:
– Ну что, как тебе жизнь в роли преступницы?
Она сбивается на полшага:
– Что? – спрашивает, делая невинные глаза, будто не понимает, о чем я.
Но я-то знаю. И давно ждал момента, чтобы подколоть ее за это.
– Кража пирога, – ухмыляюсь я, пряча руки в карманы. – Ты, Мак, Кэми, Поппи. Маскировка. Арест шерифом Мэтьюсом. Звучит знакомо?
Ее рот раскрывается от удивления:
– Откуда ты вообще узнал?!
– Шериф Мэтьюс показал мне запись, – усмехаюсь я. – Вам бы поработать над побегами, а то навык пока так себе.
Она стонет, запрокидывая голову:
– Там есть запись?!
– Еще какая, – я облокачиваюсь на дверной косяк, наслаждаясь этой сценой куда сильнее, чем следовало бы. – Мой любимый момент? Когда ты спотыкаешься о куст, а Мак орет: «Спаси пирог!» – как будто вы в каком-то боевике.
Она закрывает лицо ладонью:
– Господи. Я больше никогда не выйду в люди.
– Уже поздно, – ухмыляюсь я. – Личный показ запланирован на следующем собрании города.
Она мгновенно поднимает на меня глаза:
– Врешь.
– Неа, – вытаскиваю телефон и делаю вид, что листаю. – Мэгги уже закупила попкорн.
Она снова стонет:
– Не могу в это поверить.
– Привыкай, – смеюсь я. – Правда, смешно, что вы реально думали, будто вам это сойдет с рук. Надо было понимать, последнее слово всегда будет за Мэгги.
Она открывает рот, чтобы возразить, но тут же замирает. Потому что знает, что я прав.
И снова между нами меняется атмосфера. Веселое поддразнивание уходит, уступая место чему-то другому. Более тяжелому. Настоящему.
Мы стоим в дверях, почти соприкасаясь. Воздух между нами будто под током.
Ее глаза поднимаются к моим. А мой взгляд соскальзывает на ее губы.
Я знаю, что так нельзя.
Но она смотрит на меня так, будто ее разносит от этого не меньше, чем меня. И в этот момент я понимаю – все, мне крышка.
Я наклоняюсь ближе. Моя рука тянется к ее талии.
Она тоже склоняется ко мне. Чуть-чуть.
Боже. Как же я хочу ее поцеловать.
– Уокер, – шепчет она.
Я сглатываю:
– Что?
Ее губы дергаются в улыбке, а в глазах вспыхивает озорство:
– В следующий раз, когда мы пойдем воровать пирог, за руль садишься ты. Я на своих двоих явно не надежна.
Я громко смеюсь, и напряжение между нами рассыпается, словно упавший на пол десерт:
– Договорились.
Она улыбается шире:
– И маски нормальные возьмем. А не те, в которых мы выглядим как еноты, крадущие налоги.
Я качаю головой, все еще посмеиваясь:
– Принято. Я организую машину для побега, а ты постарайся не влететь лицом в землю.
Она стонет:
– Да споткнулась я всего один раз! Один куст!
– Куст выглядел подозрительно агрессивным, – невозмутимо замечаю я. – Прямо из засады выскочил.
Она вскидывает руки:
– Вот именно!
Я усмехаюсь, скрестив руки на груди, и, все еще посмеиваясь, провожаю ее до машины. Она устраивается на водительском сиденье, а рядом запрыгивает Рип.
Грудь сдавливает. В голове бардак. Она опускает стекло, и я облокачиваюсь на дверцу:
– Спокойной ночи, Рыжая, – тихо говорю я.
Она ловит мой взгляд. Мягкий. Внимательный.
– Спокойной ночи, Уокер.
Она отъезжает, красные огни фар растворяются в темноте. А я все стою на месте, вдыхаю прохладный ночной воздух. Потому что только что сказал Вайолет Уилсон, что она с нами надолго. И впервые за многие годы я, черт возьми, действительно хочу, чтобы она осталась.
Она едет домой, а я заканчиваю дела в баре, приводя все в порядок к завтрашнему дню.
Когда я, наконец, подъезжаю, замечаю свет в амбаре.
И вижу Вайолет, она там, разговаривает с Максимусом, как будто он ее личный психотерапевт, такая своя в этом месте, что у меня от этого путаются мысли.