С ней все стало громче, веселее, живее.
И да, мне она нравится.
И не так, как я обычно кому-то нравился. Не легко, не поверхностно, как раньше – впустил на порог и забыл. Нет. Мне она нравится настолько сильно, что у меня крышу сносит.
И вот я стою в дверях своей хижины, уставившись на стол, заваленный исписанными в спешке листами, и думаю, стоит ли впустить ее совсем. Открыть ту часть себя, которую я давно ни с кем не делил.
Я твержу себе, что это дерьмовая идея. Что музыку я больше ни с кем не делю. Что я держу ее при себе не просто так.
Потому что я знаю, что бывает, когда любовь и музыка смешиваются. Потому что видел, чем заканчивается, если впустить кого-то слишком глубоко в это место. Потому что в прошлый раз, когда я впустил женщину в свою музыку, я потерял все.
Я твержу себе все это. А потом вспоминаю, как Вайолет смотрела на меня той ночью на крыльце, ее глаза светились, пальцы перебирали струны моей гитары, будто она родилась с ней в руках. Как она сказала, что музыка всегда будет частью ее жизни, даже если только для нее самой. Она понимает. Она тоже все потеряла.
И мысль о том, что она будет писать в одиночестве, петь в одиночестве, прятать музыку глубоко внутри, как это делаю я... Не дает мне покоя.
Я не хочу, чтобы она прошла через то, через что прошел я. Это слишком одинокое место.
Я возвращаюсь к дому на лодке, ставлю ее на прикол и сажусь, глядя в сторону хижины. Я не хочу, чтобы она думала, будто ее музыка должна жить в тени, как моя. И, может быть... может быть, я сам больше так не хочу.
Шаги за спиной вырывают меня из мыслей. Я поднимаю голову, и вот она. Вайолет стоит на моем причале и улыбается так, будто не догадывается, что одним своим видом может разнести меня к чертям. Такая красивая, что дух захватывает.
– Привет, Уокер, – поддразнивает она. – Опять прячешься?
Я хмыкаю, проводя рукой по затылку:
– Типа того.
Ее взгляд скользит по мне, на лице вспыхивает любопытство.
– Знаешь, для человека, который якобы больше не играет музыку, у тебя тут подозрительно много валяется инструментов.
Я должен бы отмахнуться. Сказать что-нибудь резкое, выбить ее из этого настроения, рассмешить, отвлечь. Но вместо этого слышу, как сам себе противоречу:
– Хочешь как-нибудь со мной съездить?
Вайолет моргает.
– Да, я бы с радостью, – шепчет она.
И, боже, я вижу тот самый момент, когда до нее доходит, о чем я на самом деле спрашиваю. Это не просто поездка в мою хижину. Не просто мой уголок для песен. Это что-то большее.
Это доверие.
И когда она улыбается – мягко, по-настоящему, у меня перехватывает дыхание. Потому что я уже знаю. Я впустил ее. И пути назад нет.
Через пару дней я впервые за долгое время возвращаюсь домой пораньше. Мы быстро заканчиваем уборку после ужина и разваливаемся в гостиной. Мак ушла делать уроки, а Мэгги утащила свою книгу к себе в комнату.
Пока я не передумал, выдыхаю:
– Хочу тебе кое-что показать, Рыжая.
– Уже бегу, – отвечает она и подмигивает.
Я закрываю глаза. Черт возьми. Она берет свою гитару и следует за мной через заднюю дверь. Я вижу, как она радуется поездке в хижину, и от этого самому становится еще хреновее. Я ведь знаю, что собираюсь ей показать.
Мы добираемся до лодки, и она нервно смеется:
– Никогда раньше не каталась на лодке.
Я придерживаю ее, чтобы она могла сесть, и вижу, как она слегка напрягается. Протягиваю руку, чтобы поддержать ее.
Ее глаза встречаются с моими, и она спрашивает:
– Это ведь не тот момент, когда выяснится, что у тебя в хижине спрятана коллекция жутких кукол-клоунов?
Я только бросаю на нее взгляд и качаю головой, устраивая ее гитару между нами. Сажусь с другой стороны и завожу мотор.
Она задирает голову к небу, по ее рукам бегут мурашки.
– Здесь так красиво, – тихо говорит она. – Понимаю, почему вы все так любите это место. Оно... особенное.
Я оглядываюсь, ведя лодку к другому берегу:
– Да, особенное.
Мы причаливаем к другому причалу, я швартую лодку. Помогаю ей выбраться и забираю ее гитару. В груди начинает покалывать от нервов. Я глубоко вдыхаю. Обратной дороги больше нет.
– Так это твоя берлога Казановы? – Рыжая игриво выгибает брови. – Сюда ты приводишь всех своих женщин и сочиняешь для них любовные баллады?
– Что-то вроде того, – усмехаюсь я, а она смотрит на меня с удивлением. Я закатываю глаза. – Да шучу я. Раньше я сюда никого не приводил. Сможешь сохранить это в секрете?
Хотя я и так знаю – сможет. Где-то внутри я это чувствую, что ей можно доверять.
Рыжая открывает рот, будто хочет что-то сказать, но тут же захлопывает его.
– Знаешь, Уокер, ты сейчас начинаешь меня немного пугать.
Я тяжело выдыхаю и поворачиваю ключ в замке. Смешно, конечно, что я вообще его запираю, мы ведь черт знает где. Но здесь полно дорогостоящего оборудования, а мало ли что.
– Мы с Мак жили здесь, еще до того, как я лет десять назад построил дом, – говорю я, распахивая дверь и включая свет.
Рыжая медленно заходит внутрь, оглядываясь по сторонам, и я представляю, что она видит. Тот самый диван, на котором мы распаковывали подарки на Рождество. Тот самый, на котором я спал, пока Мак каждую ночь просыпалась. Старый деревянный обеденный стол, заваленный блокнотами с наспех нацарапанными текстами. Полки, битком набитые тетрадями с мелодиями, которые я никогда не собирался показывать никому.
Наконец она поворачивается ко мне.
Ее рот приоткрывается. Захлопывается. И снова открывается.
И тут:
– Ты же, мать твою, Ашер Уайат!
Черт. Я тру затылок.
– Охренеть!
– Технически, – бурчу я, – Ашер Уайат Уокер.
Рыжая делает полный круг, яростно тыкая пальцем то в одну сторону, то в другую.
– Грэмми?! Премия CMA?! Эти стены, увешанные текстами... Уокер, да ты написал каждую, мать ее, хитовую песню на радио!
Я откашливаюсь.
– Не каждую.
– О, прости, – она машет руками, словно охватывая всю мою жизнь. – Может, тебе еще аплодисменты устроить за то, что ты скромно умалчиваешь о своей, мать твою, Грэмми-победной, чарт-убойной легендарной карьере?!
Я тяжело вздыхаю:
– Вайолет.
Она перехватывает инициативу резким вздохом и шлепает руками по стопке блокнотов:
– Господи... Ты написал If the Whiskey Could Talk?!
Я переминаюсь с ноги на ногу и отвожу взгляд на озеро.
– Может быть.
– Может быть?! МОЖЕТ БЫТЬ?! – Рыжая в шоке раскрывает рот. Потом решительно топает к камину, хватает заветный золотой граммофон и поднимает его над головой, будто не верит, что держит его в руках. – Знаешь, нормальные люди ставят на каминную полку что-нибудь скромное – семейное фото, свечку, ну или хоть что-нибудь. Но нет, только не ты. Ты, мать твою, поставил сюда Грэмми!