Что, наверное, значит, что мне не стоит рыскать по его домику, как любопытный маленький гремлин. Но. В свое оправдание…
Он оставил меня здесь одну.
Повсюду – настоящие горы блокнотов, просто лежат на виду.
Он – легенда кантри-музыки на пенсии, а я – любопытная девушка с нулевым самоконтролем.
Так что, по сути, это его вина. По крайней мере, именно так я себя оправдываю, когда открываю блокнот, лежащий на его столе. Страницы исписаны торопливыми набросками, незавершенными текстами песен и заметками на полях. Все выглядит хаотично, но при этом в этом хаосе есть какая-то странная, трогательная красота. Прямо как в нем.
Большинство песен недописаны. Идеи. Черновики. И тут я замечаю. Один заголовок, подчеркнутый дважды:
«Рыжая».
Сердце замирает. Я бегло читаю первый куплет. Потом второй. И к моменту, когда я дохожу до припева, у меня просто переворачивается все внутри.
Потому что эта песня – обо мне. Все слова на месте. Целая песня. Настоящая. И она потрясающая.
● То, как я внезапно ворвалась в его жизнь.
● То, как он ничего не искал, а теперь не может отвести от меня глаз.
● То, как он хочет, чтобы я осталась.
Все здесь. В его словах, аккуратно выведенных его почерком. Будто он вписывал меня в свою жизнь задолго до того, как осмелился признать это вслух.
Я опираюсь ладонью на стол, пытаясь отдышаться. И именно в этот момент он входит.
Я не слышу, как открывается дверь. Я просто чувствую его.
Поднимаю голову, и вижу его в дверном проеме. Сжатая челюсть. Взгляд, прикованный к блокноту в моих руках.
На несколько секунд все замирает. Ни один из нас не говорит ни слова.
А потом – его голос, хриплый:
– Вайолет.
Я с трудом сглатываю:
– Ты это написал?
Он не отвечает. И не нужно. Все написано у него на лице.
Я делаю дрожащий вдох:
– Эта песня… – я качаю головой, – ты написал ее о нас.
Его пальцы сжимаются в кулаки.
– Рыжая…
– Как долго? – мой голос едва слышен. – Как долго ты это чувствуешь?
Его челюсть подергивается. Но он не отводит взгляда. И я вижу – тот самый момент, когда он сдается и перестает это скрывать.
Уокер медленно, глубоко выдыхает. А потом, наконец, наконец, наконец…
– С той ночи, когда я забрал тебя на своем байке.
Я резко вдыхаю.
Его голос становится ниже. Хриплее.
– С той ночи, как ты вошла в мой бар, будто всегда там была.
Я сжимаю блокнот крепче, сердце бешено колотится в груди.
– С тех пор, как ты начала заботиться о Мак, как будто она твоя.
Его взгляд скользит к моим губам.
И вдруг я не могу дышать.
– Я не собирался писать о тебе, Рыжая, – его голос словно гравий: низкий, густой, опасный.
И добавляет:
– И не собирался хотеть тебя так сильно.
Мы слишком близко. Я не знаю, кто двинулся первым. Он? Я? Может быть, мы шли к этому уже несколько недель.
Все, что я чувствую, – его руки на моих бедрах, крепко, намеренно, притягивающие меня к себе, сокращая последнее расстояние между нами.
Все, что я знаю, – его дыхание горячей волной касается моей кожи, мои пальцы вцепляются в его рубашку, и я хочу его. Не из прихоти. Не потому, что он Ашер Уайатт, живая легенда кантри.
А потому, что он – мой Уокер. Тот, в чьем сердце живу я. Тот, кто ужинает с нами за одним столом, заботится о своих близких и готов на все ради тех, кого любит.
И я еще никогда в жизни не хотела кого-то так сильно. Никогда не чувствовала ничего настолько глубокого. Когда я смотрю на него и представляю свою жизнь без него, меня пронзает такая боль, что даже мысль об этом становится невыносимой.
Он склоняет лоб к моему.
– Скажи, что ты тоже этого хочешь, Рыжая.
Я не сомневаюсь ни секунды.
– Я хочу тебя.
И он целует меня. И, черт возьми, это все. Это медленно, глубоко, захлестывающе, его губы скользят по моим так, будто он ждал этого слишком долго.
Будто он писал об этом песни. В общем-то, так и есть. Будто пытался бороться с этим, и каждый раз проигрывал. И это тоже правда.
Мои пальцы зарываются в его волосы, притягивая его ближе, впитывая его всем существом. Он стонет мне в губы, и этот звук прожигает меня насквозь, ударяя прямо в самую сердцевину. Один только его стон, и я уже теряю голову.
Я ощущаю, как край стойки впивается мне в спину, и мне все равно. Я чувствую, как его руки цепляются за мою талию, будто он боится отпустить, и мне все равно.
Я хочу, чтобы он держал меня так крепко и никогда не отпускал. Потому что это? Это именно то, чего я хотела. Он и я. Никаких преград. Никаких секретов. Только мы.
Уокер отрывается от моих губ, тяжело дышит. Его лоб снова прижимается к моему.
– Я боюсь все испортить, – хрипло бормочет он. – Между нами ведь все хорошо.
Я выдыхаю со смехом, еле переводя дыхание:
– Ты уже написал про меня песню, Уокер. Отступать поздно.
Он усмехается – глухо, низко, надрывно. Его пальцы сжимаются на моей талии еще сильнее.
– Если я поцелую тебя снова, – говорит он, голос срывается, – я уже не остановлюсь.
Я прикусываю губу, сердце колотится так, что его, кажется, слышно в этом молчании.
– Тогда не останавливайся.
Его пальцы дрожат. Его решимость рушится. А потом?
Он снова целует меня. И на этот раз мы не останавливаемся.
Никаких долгих прелюдий, никаких медленных раздеваний – не сейчас. С тех пор, как в «Dogwood» у нас была та единственная ночь, прошло много времени.
Но это другое.
Это – навсегда.
Мы торопливо скидываем одежду, только на мгновения прерываясь, чтобы снова и снова целовать друг друга, касаться, тянуться. Я не могу оторваться от него. Я хочу его до боли. Моя ладонь скользит к его щеке, я целую его в шею, ниже, под ухо. Он стонет, а я задыхаюсь от желания. Господи, как же я хочу его.
Его рука скользит между моих ног, и он ловит мой взгляд:
– Черт, Рыжая. С тобой так хорошо.
– Насколько хорошо? – шепчу я, еле сдерживая дрожь.
– Безумно хорошо, – шепчет он мне на ухо, пока его пальцы дразнят мой клитор. Он не останавливается, доводя меня все ближе и ближе, пока я не чувствую, что больше не выдержу.
– Уокер... – выдыхаю я.
– Кончи для меня, Рыжая. Сильно. Его голос срывается в мольбу, и я чувствую, что он хочет меня не меньше, чем я его.
Я даже не могу нормально видеть, все кружится, комната плывет, когда мое тело напрягается, и вспышки взрываются внутри меня, разрывая меня на части.