– Ты все это время все знала.
Мэгги похлопывает меня по руке:
– Ох, милая. Конечно, я знала.
Я уставилась на нее в полном шоке:
– И когда, прости, ты собиралась мне об этом рассказать?!
Мэгги спокойно потягивает кофе, ни капли не смущаясь:
– Это была не моя тайна.
Я провожу руками по лицу, тяжело выдыхая:
– Господи. Я ведь реально выставила себя полной дурой.
– О, дорогуша, – смеется Мэгги, – ты правда думала, что живешь под одной крышей с обычным парнем? Что Уокер – просто какой-то там владелец бара? И что его вечная угрюмость, тайны и "я не люблю говорить о прошлом" не были для тебя огромным красным флагом?
– Я... я не знаю! – восклицаю я. – Я думала, может, у него какая-то травма или еще что-то!
Мэгги фыркает:
– Ну, технически – да. Травма в музыкальной индустрии. Как у тебя.
Я стону, утыкаясь в кружку с кофе:
– Чувствую себя полной идиоткой.
Мэгги расплывается в широченной довольной улыбке:
– Ох, милая, это восхитительно.
Она скользит на стул напротив, упирается подбородком в сложенные руки и спрашивает:
– Ну... и каково это – жить под одной крышей с бывшей звездой кантри?
Я мрачно смотрю на нее:
– Точно так же, как и раньше. Только теперь я знаю, что его коллекция гитар стоит дороже моей души.
Мэгги расхохоталась:
– О, не переживай, дорогая, – говорит она. – Мы все это предвидели.
Я моргаю, не понимая:
– Предвидели что?
– Вы двое, – говорит Мэгги, лениво махнув рукой. – Все это напряжение, страдания, вечная история "мы просто друзья, но при этом я смотрю на тебя так, будто хочу залезть на тебя, как на дерево".
Я захлебываюсь кофе:
– Мэгги!
Она хитро подмигивает:
– Просто говорю как есть. Если бы я писала роман о вас двоих, вы бы уже давно целовались под дождем посреди города.
Я стону и прячу лицо в руках:
– Ненавижу, что ты так наслаждаешься этим.
Мэгги похлопывает меня по голове:
– Ох, милая. Я никогда в жизни не получала такого удовольствия.
Глава 29
Уокер
Я сворачиваю на подъездную дорожку и резко жму на тормоз.
Передо мной – козел. Привязанный к моему чертову почтовому ящику. На шее у него болтается табличка "Продается", выведенная чем-то вроде розового блестящего клея.
Козел – здоровенный, бородатый и явно злой, опускает голову и с такой силой бодает ящик, что тот ходит ходуном. Я тяжело выдыхаю, ставлю машину на парковку и вылезаю наружу.
Козел поднимает голову и сверлит меня взглядом, полным смертельной ненависти.
– Ах ты ж, блядь… – ору я в сторону дома: – МАК! Что за херня здесь происходит?!
Дверь распахивается, и на крыльцо выходит Мак, как ни в чем не бывало, будто она только что не провернула какую-то поехавшую аферу в стиле деревенского Craigslist7. Я вообще не уверен, что это законно.
– О, отлично! – кричит она. – Ты дома! Билли продается!
Говорит так, будто мы обсуждаем погоду, а не привязанного к почтовому ящику козла.
Я зажимаю переносицу, чтобы не взорваться.
– Макейла Ли, ты не можешь просто привязать козла у обочины, как старую лампу на распродаже.
Она складывает руки на груди.
– Почему нет? Ты сам всегда говоришь, что люди хватают всякую фигню на импульсе. Вот я и подумала: может, кто-то проедет мимо и решит, мол, "Черт, а ведь мне срочно нужен козел".
Билли издает глубокое, гортанное блеяние, глаза сверкают, будто сам Сатана в него вселился, и он бросается на меня. Веревка дергает его назад, но только после того, как я еле успеваю увернуться от бодания в голень.
– Ага, прям товар мечты, – бурчу я, хватая веревку.
Мак только отмахивается:
– Так я ж потому его туда и выставила! Это козел, пап, самый настоящий. Злобный, как черт. Его надо сплавить.
Я уставился на нее:
– То есть вместо того, чтобы, не знаю, сначала спросить меня, ты решила повесить на него табличку и бросить у дороги, как выброшенный диван?
Мак пожимает плечами:
– Вдруг бы сработало.
Я тяжело выдыхаю:
– Тащим его обратно в сарай, пока кто-нибудь не вызвал шерифа.
Мак недовольно стонет, но все-таки плетется за мной, пока я волоку козла обратно к сараю, бормоча себе под нос про психопатку, которую, оказывается, воспитываю.
Билли упирается на каждом шагу, дергается и брыкается, как переросток в магазине, которому срочно понадобилась игрушка.
Когда мы наконец добираемся до сарая, Мак фыркает:
– Ладно. Попробую что-нибудь другое.
Я бросаю на нее подозрительный взгляд:
– Что еще за "другое"?
И честно говоря, мне уже страшно слушать ответ.
Мак пожимает плечами:
– Отведу его в бар.
Я замираю на полушаге и медленно поворачиваюсь к ней:
– Да ни хрена ты его никуда не отведешь.
Она ухмыляется:
– Ну подумай сам. Субботняя ночь, толпа в баре? Пьяные люди принимают самые тупые решения. Я могла бы выручить за него вдвое больше.
Я прижимаю пальцы к виску, чувствую, как подкрадывается зверская мигрень.
– Мак.
– Пап.
Я тяжело выдыхаю и задираю голову к потолку сарая, шепча молитву о терпении.
Я ведь сам в этом виноват. Сам ее учил быть самостоятельной, предприимчивой и уметь решать проблемы. Вот теперь и расхлебывай.
Плюс ко всему – эти козлы вообще моя ебучая ошибка.
Двадцать четыре сраных козла.
Билли-Демон снова блеет.
Я вздыхаю.
Может, если и правда повесить на него табличку "Продается" и притащить в бар, ничего плохого же не случится.
Поздно. В доме тихо.
Мэгги спит. Мак спит. Вайолет тоже должна бы спать.
Вот почему я ни секунды не раздумываю, выхожу на заднее крыльцо, беру гитару и начинаю играть.
Это привычка. Ритуал. То, что я делаю, когда слова тяжелеют внутри, давят на грудь. Лучший способ выдохнуть.
Я перебираю струны, пальцы сами находят мелодию. И прежде чем успеваю осознать, я уже пою.
И тут я слышу это.
Резкий вдох.
Я поднимаю голову, и вижу ее.
Вайолет.
Стоит в дверях, закутавшись в одеяло, волосы свободно падают на плечи. Смотрит на меня. Наши взгляды встречаются, и я застываю на полуслове. Она просто стоит там, глядя на меня так, будто я – ее приз.
Я прокашливаюсь:
– Долго ты тут, Рыжая?
Она сглатывает:
– Достаточно долго.
Черт.
Она медленно делает шаг на крыльцо, не отводя от меня взгляда. Потом еще один. И еще. Пока не оказывается прямо передо мной, так близко, что я чувствую запах ванили и кокоса от ее шампуня.