Я осторожно откладываю гитару в сторону, вдруг ощущая себя до боли уязвимым. Таким, каким не чувствовал себя уже много лет, даже когда показывал Вайолет хижину.
Петь и играть для кого-то – это кусок моей души, который я был уверен, что больше никогда никому не открою.
– Ты звучишь... – Она мотает головой, будто сама не верит в происходящее. – Черт возьми, Уокер.
Я кряхчу, скрещивая руки на груди:
– Это просто песня.
Она смеется тихо, на одном выдохе:
– Ни хрена не просто песня.
Я прищуриваюсь:
– Только попробуй сейчас начать визжать, я свалю.
Она ухмыляется:
– Уже визжу.
От ее взгляда сердце дергается, сбивается с ритма, творит какую-то хрень. Я качаю головой и откидываюсь на спинку дивана:
– Вайолет. Что мне вообще делать с этим твоим ротиком?
– Да пошло оно, – шепчет она и плюхается рядом, на подлокотник.
Обожаю ее дерзкий ротик.
И все образы, что тут же заполнили мою голову, теперь никуда не деваются. Стараюсь их вытеснить и хрен там. Спасибо, Вайолет.
Я усмехаюсь:
– Я серьезно.
Она улыбается так широко, что за это вообще-то полагается штраф.
– А вы, сэр, оказывается, скрывали от меня таланты. Теперь хочу все приватные выступления, какие только можно получить.
И глядит на меня так, будто речь совсем не о музыке.
Блядь.
Я стону и подкалываю:
– Знал же, что это была ошибка.
Она ухмыляется:
– Очень сексуальная ошибка.
Я наклоняю голову, глядя на нее без всякого веселья.
Она наигранно серьезно поджимает губы:
– Чувствую себя преданной, если честно.
Я снова стону.
Она тыкает меня в колено:
– Ты говоришь, как грех, пропитанный виски.
Я тру лицо ладонями:
– Ты, блядь, такая драматичная.
Она пожимает плечами:
– Прости, я просто... – Она мотает головой, глядя на меня с каким-то новым светом в глазах. – Даже не верится, что я живу с тобой под одной крышей, а ты такое скрывал.
Я шумно выдыхаю через нос:
– Я не скрывал.
Она приподнимает бровь.
Я тяжело вздыхаю:
– Ладно, скрывал.
Ее улыбка становится еще шире:
– Значит, признаешься?
Я прищуриваюсь:
– Я на волоске от того, чтобы выбросить тебя в озеро.
Она игнорирует мои угрозы, хватает гитару с дивана:
– Сыграй еще одну.
Я моргаю:
– Ни за что.
– Ну давай, Ашер, – тянет она, тряся гитарой передо мной. – Еще одну песню.
И, черт возьми, как же мне нравится, когда она называет меня по имени.
Так никто меня не зовет. Но когда это говорит она... внутри все переворачивается.
Вайолет не сдается. И прежде чем я сам осознаю, что делаю, пальцы снова перебирают струны. А она смотрит.
Я пою для нее.
И на этот раз – не останавливаюсь.
Не знаю, сколько мы так сидим.
Знаю только одно: что-то изменилось.
Женщина, в которую я влюбился по уши, держит мое сердце в своих ладонях.
И даже если бы я мог остановиться, я бы не захотел. Я бы пошел за ней на край света.
Потому что когда песня заканчивается и последняя нота тает между нами, она все еще смотрит.
И на этот раз – без улыбок. Без шуток.
На этот раз – по-настоящему.
Ее голос становится тише, мягче, чем я когда-либо слышал:
– Это было прекрасно, Ашер.
Что-то болезненно сжимается у меня в груди.
Я сглатываю, пальцы нервно перебирают струны.
– Спасибо.
Она качает головой:
– Ты прекрасен. Весь. Твое сердце, твоя душа, твоя музыка... Все в тебе прекрасно.
И, черт побери, мне кажется, она видит меня. Настоящего. Того, кого я прятал черт знает сколько лет.
Я дергаюсь, тяжело выдыхая:
– Только не надо делать из этого большую драму.
Она улыбается, но на этот раз по-другому – мягче.
– Ашер, – шепчет она, голосом, похожим на обещание. – Она уже есть.
Потом заставляет меня сыграть еще три песни. Без вариантов.
И я играю. Потому что сделаю для нее что угодно. Потому что мне нравится петь для нее.
В этом есть что-то особенное, что-то красивое и личное – петь для человека, в которого влюблен.
Я раньше этого не понимал.
Все время ворчу под нос.
Она не обращает внимания.
И когда я наконец провожаю ее к ее комнате, она поднимает на меня взгляд и улыбается:
– Спокойной ночи, рок-звезда.
Я закатываю глаза:
– Ненавижу тебя.
Она смеется:
– Нет. Ты меня любишь.
Она права.
Я действительно люблю ее. По-настоящему. Старался не влюбиться, честно пытался. Но теперь уже поздно.
Она поворачивается, чтобы уйти, но я не отпускаю ее. Даже не думаю об этом, просто обхватываю ее запястье, тяну назад. И прежде чем она успевает выдать очередную колкость, прижимаю ее к стене, загоняя своим телом в угол, упираясь руками по обе стороны от ее головы.
Она замирает, глаза распахиваются.
Я склоняюсь ближе, так близко, что ощущаю ее дыхание.
– Ты меня тоже любишь, да? – шепчу хриплым, дразнящим голосом.
Она облизывает губы:
– Может быть.
И я целую ее. Не нежно. Не осторожно.
Отчаянно. Как будто она – последний глоток воды в моей жизни. Последний момент, который я успею запомнить. И, черт возьми, она отвечает на поцелуй.
Ее тело ощущается просто охуенно, а на вкус она еще лучше.
На этот раз она – вся моя.
Я терпеть не могу, когда меня будят в два чертовых часа ночи.
Особенно, когда это моя пятнадцатилетняя дочь, колотящая в дверь спальни так, будто у нее на руках ордер на обыск.
– Папа! Вставай! ЧП!
Я стону, еле приоткрывая один глаз:
– Если дом не горит, марш обратно в кровать.
– Все еще хуже.
Я провожу рукой по лицу:
– Если это снова из-за козла...
– О, это определенно из-за козла.
Пять минут спустя я уже на улице – рубашка в руках, ботинки наполовину зашнурованы, задницу сносит холодным ветром, а я волоку себя к сараю, проклиная каждое решение в жизни, которое привело меня к этому моменту.
Вайолет, которая, как нормальный человек, должна бы спать, уже стоит у дверей сарая, укутавшись в один из тех огромных уютных свитеров, в которых она выглядит особенно мягкой и домашней.
Слишком уютной, если учесть, что я тут мерзну, как сука.
– Какого черта ты здесь делаешь, Рыжая? – бурчу я, натягивая фланелевую рубашку, даже не пытаясь ее застегнуть.
– Мак меня разбудила, – ухмыляется Вайолет. – Подумала, раз будят среди ночи – значит, стоит посмотреть.
– О, еще как стоит, – объявляет Мак, распахивая двери сарая. – Сюрприз! Дот окотилась!
Я захожу внутрь и тяжело выдыхаю, все еще наполовину во сне: