– Конечно есть.
– Офигенно. Беру троих.
Я смачно хлопаю по стойке:
– Вот это правильно! Только у нас акция: купил троих – четвертый в подарок.
Кэш качает головой:
– Ты просто катастрофа.
– Я отчаявшийся человек, – бурчу я, снова зевая и потягиваясь. – А теперь, если вы не против, я поеду домой, пока Мак не додумалась зарегистрировать всех этих козлов как животных для эмоциональной поддержки.
Кэш усмехается, пока я поднимаюсь:
– Удачи, король козлов.
Я сверлю его взглядом:
– Ненавижу тебя.
Он ухмыляется:
– Нет, не ненавидишь.
Я тяжело вздыхаю:
– Ну да, конечно.
Потом разворачиваюсь и выхожу из бара, с парой козлов меньше за спиной, и молюсь всем Богам, чтобы к следующей неделе я все-таки перестал в них тонуть.
Глава 30
Вайолет
Я никогда не видела Кэми нервной. Никогда. Она одна из самых сильных и уверенных женщин, которых я знаю. Нервничать? Ни за что. Да она и глазом не моргнет, когда мчится за стойкой своего кофейного трейлера в разгар утреннего наплыва. И даже когда по локоть увязнет в перепалке с каким-нибудь городским чиновником из-за разрешений на парковку для трейлера.
Она никогда не просит о помощи. Быстрая, как молния, когда нужно помочь другим, и та, кто всегда сама справляется.
Поэтому когда Кэми заходит в мастерскую «Мерфи Авто», находит меня, облокотившуюся на верстак Поппи, и говорит:
– Мне нужна помощь, – мой мир кренится.
Потому что ее голос – тихий, а в глазах, что-то обнаженное, надломленное. И потому что она выглядит напуганной.
Я медленно ставлю кофе на стол и приближаюсь к ней:
– Что случилось?
Кэми шумно выдыхает, скрещивая руки на груди:
– Ты же знаешь, я никогда ни о чем не прошу?
Поппи, сидящая рядом, закинув ноги на перевернутое ведро, фыркает:
– О, это будет интересно.
Кэми бросает Поппи уязвленный взгляд:
– Сейчас не время, Попс.
Поппи вскидывает руки в жесте капитуляции:
– Я просто говорю, момент-то исторический.
Но Кэми не ведется. Вместо этого она смотрит на нас обеих – сжатая челюсть, напряженные плечи, будто держит себя в руках одной силой воли.
– Я теряю семейное ранчо, – выдыхает она.
У меня сердце уходит в пятки:
– Что?
Кэми с трудом сглатывает:
– Мама сдалась, переехала в город. Олли тоже сдался, теперь, похоже, живет в комнате над вашей мастерской. Банк дал нам отсрочку, но нам срочно нужны деньги. И много.
– Что нужно сделать? – тут же спрашивает Поппи. – Мы все устроим, что угодно.
Я тянусь к Кэми, сжимаю ее руку:
– Кэми…
Она качает головой и смотрит на нас, а на лице – отчаяние и внутренняя борьба, будто выжженные шрамы.
– Я не могу его потерять, – выдыхает Кэми. – Это все, что у меня осталось. Я должна бороться.
Я киваю, чувствуя, как сжимается грудь:
– Хорошо. Что мы можем сделать?
Кэми медленно вдыхает:
– Руководство ярмарки разрешило мне устроить благотворительный концерт прямо на празднике.
– О! – я радостно выдыхаю. – Это здорово! Город обожает такие штуки. Ты точно соберешь кучу денег.
Кэми один раз кивает:
– Да. Но... мне нужно, чтобы ты выступила.
Я замираю. Потом моргаю. Потом смеюсь:
– Подожди, что?
Лицо Кэми каменно-холодное, серьезное.
– Я уже сто лет не выходила на сцену, – качаю головой я. – С тех пор, как... – в животе неприятно скручивается. – С тех пор, как была в Нэшвилле.
– Я знаю, – говорит Кэми. – Но ты мне очень нужна. Помнишь, я сказала, что никогда ни о чем не прошу?
Я открываю рот, потом тут же захлопываю его. Паника подкатывает к горлу. Она права. Она правда нуждается во мне. Но мое сердце бешено колотится. Одна только мысль о том, чего она от меня хочет, заставляет меня паниковать.
Выступать? На сцене? Перед людьми?
Я не могу. Я едва могу спеть перед лошадьми, когда никто не смотрит.
Кэми внимательно за мной наблюдает, считывая мое колебание:
– Пожалуйста. Ты же пела в караоке в баре.
Я бросаю взгляд на Поппи, которая явно не собирается вмешиваться, но впитывает все, как губка. Провожу руками по плечам, прижимаю их к себе:
– Я подумаю.
Петь в баре с друзьями и давать полноценное выступление – это две большие разницы. Тогда я просто пела каверы, чужие песни. А настоящее выступление – это другое. Это куда более личное, обнаженное. И особенно болезненное, учитывая, что из Нэшвилла я уехала, поджав хвост, именно из-за сцены.
Кэми кивает. Но я вижу, для нее это все.
Я должна согласиться.
Позже вечером я сижу на крыльце и наблюдаю за Уокером, который строит домик для коз. Потому что, видимо, теперь это обычная часть нашей жизни.
И знаете что? Этот весь образ – ковбой, мужественный, с инструментами в руках, вообще-то должен быть вне закона.
Черт, он выглядит потрясающе. Слишком потрясающе. Настолько, что невозможно сосредоточиться ни на чем другом, когда он стоит там без рубашки, с напряженными предплечьями, сжимающими инструмент, а пот струится по его груди.
Каждый раз, когда он наклоняется за очередной доской, его джинсы Wrangler облегают его так, что мне остается только смотреть, как завороженная.
Он поднимает голову, лоб блестит от пота, брови вопросительно приподняты:
– Ты так и будешь пялиться или все-таки расскажешь, о чем думаешь?
Я закатываю глаза:
– С чего ты взял, что я о чем-то думаю?
Он ухмыляется и откидывает в сторону доску:
– Я вижу.
Я глубоко вдыхаю:
– Кэми хочет, чтобы я выступила на благотворительном концерте. Деньги собирают для ее ранчо.
Уокер замирает, внимательно на меня смотрит:
– И?
– Я сказала, что подумаю.
Он кивает, ставит молоток на землю и вытирает руки о джинсы:
– Если не хочешь выступать – не выступай.
– Я правда хочу ей помочь, – быстро говорю я. – Просто… я не уверена, что смогу.
Он наклоняет голову и мягко спрашивает:
– Чего ты боишься, Рыжая?
Я опускаю взгляд, пальцы судорожно сцепляются:
– Помнишь, я рассказывала, как моя бывшая лучшая подруга пыталась меня подставить? Как распустила про меня кучу лжи по всему Нэшвиллу и добилась, чтобы меня выкинули из лейбла? Так вот… – я выдыхаю и качаю головой. – Теперь я даже петь на публике не могу, сразу кажется, что задохнусь.
– Помню, – говорит он, и в глазах снова вспыхивает злость. Точно такая же, как в ту ночь, когда я все ему рассказала.
Я сглатываю, боль внутри все еще острая:
– С Нэшвиллом для меня все кончено, Уокер. – Слова выходят почти шепотом, унижение накатывает с новой силой, скручивая живот.