И прямо сейчас?
Я хочу его. Всеми возможными способами. Это самая горячая прелюдия в моей жизни.
Мы вытягиваем последнюю ноту, и звук тяжело зависает между нами. Я задыхаюсь. Уокер не двигается. Мы сидим слишком близко. Его пальцы скользят по моему запястью. Я чувствую, как мое сердце спотыкается, и резко вдыхаю. Он смотрит на меня так, будто собирается поцеловать. И, черт возьми, я хочу этого. Я наклоняюсь, и прежде чем осознаю, что делаю, целую его. Он отвечает на поцелуй, и я понимаю, что не хочу останавливаться. Никогда. Но прежде чем я совершу что-нибудь действительно безрассудное, например, не залезу на него, как белка на дерево, он отстраняется, тяжело выдыхая.
Я моргаю. Уокер откашливается:
– Неплохо получилось.
Я киваю, все еще ошарашенная:
– Ага.
Тишина.
Потом, его ухмылка:
– Хочешь еще что-нибудь написать?
Я стону и прячу лицо в ладонях:
– Уокер…
Он тихо смеется.
А я? Я знаю, что увязла слишком глубоко. Уокер все еще смотрит на меня. В домике слишком тихо, воздух слишком густой, а мое тело слишком взвинчено.
Мы только что написали песню вместе, или, скорее, раздели друг друга словами, гитарой и долгими, пронзительными взглядами, и я понятия не имею, как теперь вернуться к нормальной жизни.
Мне нужна пауза. Или несколько.
Но, конечно, Вселенная думает иначе.
Потому что в тот момент, когда Уокер шевелится, его глаза все еще темные, все еще непроницаемые, между нами громко завибрировал его телефон.
Мы оба вздрагиваем. И смотрим на телефон, будто он лично вытащил нас обратно на Землю из того опасного, головокружительного момента, в котором мы только что зависли.
Уокер тяжело вздыхает, проводит ладонью по лицу и берет трубку:
– Да?
Пауза.
И тут он стонет:
– Да что ж такое, Мак.
Он включает громкую связь, и я едва сдерживаю улыбку, услышав серьезный, деловитый голос его дочери:
– У нас кризис.
Уокер зажимает переносицу:
– Правда?
– Ага, – тяжело выдыхает Мак. – У нас закончился сироп.
Я фыркаю.
Уокер сверлит меня взглядом, потом снова смотрит на телефон:
– Вот это у тебя кризис? Сироп?
Мак театрально вздыхает, выдавая всю драму момента:
– Папа. Сегодня же ночь вафель.
Уокер что-то недовольно бормочет себе под нос, а потом говорит:
– Посмотри в кладовке.
– Уже. Мэгги использовала последний сироп для чего-то, что, наверное, очень вкусное, и теперь мы тут все умрем от голода.
Я смеюсь, все еще опьяненная от того, что только что произошло между мной и Уокером.
Он бросает на меня выразительный взгляд:
– Тебе это кажется смешным?
– Да, – немедленно отвечаю я.
Мак тут же оживляется:
– Вайолет с тобой?
Уокер тяжело вздыхает:
– Да.
– Включи видео!
Он снова что-то недовольно бурчит, но все-таки нехотя включает FaceTime.
На экране появляется лицо Мак – она прищуривается:
– Ты смеешься, Рыжая.
– Ну, – дразню ее я, широко улыбаясь, – сироп, дело серьезное.
Мак важно кивает:
– Спасибо.
Уокер только качает головой, что-то себе под нос бурча.
– Ну так что, пап? – настаивает Мак. – Ты поедешь в магазин или мне выкладывать объявление на Facebook? Может, я смогу обменять немного сиропа на козу или две.
Уокер уставился на нее:
– Ты теперь собираешься менять наших коз на продукты?
Мак пожимает плечами:
– Ну, можем сделать обменчик.
Я не выдерживаю и фыркаю от смеха.
Уокер тяжело вздыхает, сдавшись:
– Ладно. Поедем за сиропом. Спроси у Мэгги, нужно ли что-то еще.
Мак довольно ухмыляется:
– Круто. Скоро увидимся. Люблю тебя, папа. Люблю тебя, Вайолет.
Я замираю. Уокер тоже.
Мак сразу впадает в панику:
– В смысле, ну, типа, по-дружески! Не как будто ты моя новая мачеха! Забудьте. Все, пока.
И отключается.
Уокер смотрит на телефон.
Я смотрю на Уокера.
Тишина.
А потом я взрываюсь смехом.
– Боже мой, – выдыхаю я сквозь смех. – Твоя дочь только что бросила тебе "люблю"!
Уокер стонет:
– Вот же ребенок.
Я прижимаюсь к нему, все еще посмеиваясь, все еще слегка пьяная от всего, что между нами происходит:
– Ладно, пошли. У нас тут кризис с сиропом.
Уокер качает головой, бормочет что-то под нос, но я замечаю тень улыбки на его губах.
И вот так, легко, почти невесомо, мы возвращаемся в реальность.
Но кожа все еще горит в тех местах, где он меня касался.
И по его взгляду я понимаю: между нами все далеко не кончено.
Все только начинается.
И мне это чертовски нравится.
Глава 31
Уокер
Вайолет тихонько напевает мелодию себе под нос, постукивая пальцами по корпусу гитары. Уже целый час она сидит напротив меня на диване в домике, и выглядит неприлично красиво в моей старой зелено-черной фланелевой рубашке и леггинсах, с растрепанным пучком на голове, от которого у меня руки так и чешутся распустить ее волосы.
Мы вроде как должны сочинять песню. Но, черт возьми, как тут сконцентрироваться, когда она так чертовски хороша в моем доме, в одной из моих чертовых рубашек?
Я перебираю струны, не сводя с нее глаз:
– Может, поднимем градус во втором куплете?
Она наклоняет голову:
– В смысле, сделать его грустнее? Или сексуальнее?
Я с трудом сглатываю:
– Я думал... и то, и другое?
Хреновая идея. Теперь я не могу выкинуть из головы ее голос – тихий, чуть хрипловатый, такой, будто создан, чтобы меня добивать.
Ее губы изгибаются в улыбке:
– Смело, Ашер.
Я чертовски люблю, когда она произносит мое имя.
Она что-то записывает в блокноте, покусывая кончик ручки. Я таращусь на ее рот и напрочь теряю нить мысли.
Она приподнимает бровь:
– Ты придумал что-то? Или просто пялишься на меня?
Попался. Я прочищаю горло и подаюсь вперед, упираясь предплечьями в колени:
– Может, что-то о том, как знаешь, что не должен любить кого-то, а все равно любишь. Типа: «Я знаю, что так не должно быть, но все равно сжег бы весь мир ради тебя».
И стоило мне это спеть и я понял. Это не просто слова для песни. Это правда.
Она – огонь, а я – идиот, который с радостью бы сгорел вместе с ней.
Она перехватывает дыхание. Несколько раз моргает, и в ее изумрудных глазах вспыхивает что-то, чего я не могу прочитать.
– Это... – Она сглатывает, и голос становится тише. – Это хорошо.
Мы сидим молча, в воздухе словно сгущается напряжение. Не знаю, поздний час тому виной или мягкий свет от камина, но вдруг расстояние между нами кажется катастрофически маленьким.