— Глупо, Нуала… Это тебе ничего не даст… Ты и сама это понимаешь, — проведя ладонью вдоль ключицы, тихо проговорил Нуада, в следующую секунду впившись зубами в алебастровую кожу, заставив фейри вскрикнуть от неожиданности и боли.
Нуала почувствовала, как по груди скатывается золотистая капля крови, оставляющая за собой заметную дорожку. Эльф, подняв свой хищный и опасный взгляд, с довольной ухмылкой посмотрел на сестру: на губах его виднелись кровавые подтеки, как и на фарфоровой шеи, однако Нуада не обращал на это ровным счетом никакого внимания.
Облизнув испачканные черные губы, король с наслаждением провел бледной ладонью по холодной коже Нуалы, ощущая, как бешено бьется под его прикосновениями ее сердце, как сильно вздымается упругая и красивая грудь.
Лишь секунды помедлив, Нуада припал губами к груди сестры, целуя, кусая ее, оставляя на нежной алебастровой коже собственные метки. Нуала, ощущая эти болезненные и неприятные прикосновения, лишь сильнее закрыла глаза, отведя взгляд в сторону, желая, чтобы брат уже наконец-то совершил то, что хочет и ушел, оставил ее наедине с болью и позором.
Принцесса чувствовала, как порхает язык брата по ее груди, очерчивая темно-молочные контуры, как не больно, но ощутимо он кусает напряженные вершины, вынуждая самого себя глубоко и рвано дышать от ощущений, что заполняли собой его сознание. Это было безумно, неправильно, нестерпимо — Нуале казалось, что она готова потерять сознание, умереть прямо на этом самом ложе, под сильным телом брата, который продолжал оставлять болезненные поцелуи-укусы на каждом сантиметре фарфоровой кожи сестры, вынуждая ее извиваться, дергаться, вздрагивать.
Нуада же, немного отстранившись от тела сестры и приподнявшись на локтях, с нескрываемым довольством и некоторой гордостью посмотрел на все те шрамы, порезы и раны, что покрывали бледную кожу принцессы, лишая ее безупречности и идеальности.
Однако эльфа эти следы вовсе не смущали, наоборот, Нуада был в восторге от них, ведь все они служил напоминанием того, что он с Нуалой — единое целое. Поэтому король, довольно усмехнувшись, припал черными губами к самому заметному шраму, проводя по нему сухим языком, вызывая в теле сестры волны неконтролируемой дрожи.
Нуала не знала, сколько это длилось: мысли в безумном вихре кружились в голове. Принцесса больше не плакала, не дергалась и не извивалась, пытаясь сбросить с себя сильное тело брата, лишь изредка вздрагивала от особо ощутимых и болезненных укусов и грубых движений губ Нуады.
Эльф же, чувствуя, как волны неконтролируемого возбуждения разлились по всему телу, кучно собравшись внизу живота, заставив его зажмуриться и с силой прикусить собственные губы, потянулся к завязкам черных штанов и резкими и грубыми движениями дернул за них, едва не оборвав.
Высвободив напряженную плоть, Нуада непроизвольно дернулся вперед, касаясь ею нежной кожи бедер сестры, вынуждая Нуалу громко и отрывисто вдохнуть воздух через плотно сжатые зубы и с силой смять молочные простыни бледными ладонями.
— Ты прекрасна… Нуала, — сипло проговорил Нуада, чувствуя, как катастрофически не хватает воздуха. — И принадлежишь ты лишь мне… Запомни это раз и навсегда, — сказал Нуада и, припав к искусанным в кровь губам сестры, резким и грубым движением развел ее стройные ноги, почти до основания ворвавшись в девичье лоно, заставив несколько золотистых капель скатиться по алебастровой коже бедра и упасть на молочные простыни, которые поглотили их, впитав в нежную шелковую ткань.
Вмиг мужской низкий стон, похожий на рык хищного зверя, и пронзительный женский крик боли и отчаяния слились воедино и на доли секунды окутали собой покои, отражаясь от стен. Нуада, почувствовав, как из глаз брызнули слезы, посмотрел на сестру, которая лежала под ним, с силой сжимая ладонями ткань и сдерживая готовый вырваться надрывный плач: Нуале было неприятно, больно и дискомфортно от ощущения наполнявшей ее внутри горячей и большой плоти.
Однако, как оказалось, худшее началось только тогда, когда Нуада, совладав с собственными эмоциями и ощущениями, начал медленно, но глубоко входить в тело сестры, вынуждая ее с каждым новым толчком сильнее впиваться зубами в собственные губы, удерживая предательские болезненные стоны, готовые в любую секунду сорваться с уст.
Нуада же ускорил движения, сильнее и грубее врываясь в девичье лоно. Это было до безумия восхитительно и непередаваемо, чувствовать ее, сливаться с ней в единое целое, ощущать, как учащается дыхание сестры, как вздымается грудь фейри.
Хрипло и тяжело дыша, Нуада с животной страстью припал к раскрасневшимся устам, целуя, кусая, проводя по ним языком и слизывая образовавшиеся цвета золотистой охры капли крови. Спускаясь ниже черными губами, по подбородку, по шее, эльф остановился на царапине, нанесенной принцем Акэлом, и, не сдержав грустной усмешки, поцеловал ее, нежно и медленно проведя языком.
Нуала лишь глубоко вздохнула и, открыв застланные слезной пеленой глаза, посмотрела на брата, взглядом умоляя прекратить это, остановиться. Однако ее немая просьба лишь сильнее раззадорила Нуаду, заставив его с новой силой начать двигаться в принцессе, до основания входя в нежное алебастровое тело, вдавливая его в кровать, которая от грубых и резких движений заметно ударялась об стенку.
Нуада, сильнее сжав бледные бедра сестры, приподнял их, вынуждая Нуалу скрестить ноги за его спиной, увеличивая тем самым ощущения от запретного и сладостного соития. Чувствуя приближение разрядки, эльф, не сдерживая громких и хриплых стонов, с каждым толчком входил все глубже и глубже в тело принцессы, почти рывками дергая ее на себя, вынуждая прогибаться, изо всех сил пытаясь подстроиться под безумный и бешеный ритм брата.
Нуала не могла сдержать подобный напор брата, а потому из последних сил старалась двигать бледными бедрами навстречу резким и грубым движениям Нуады, вынуждавшим ее чуть ли не хныкать от унижения и боли.
«Создатель, я полюбила монстра! Прости меня, умоляю прости!» — раз за разом проносилась мысль в голове Нуалы, заставляя ее в бессилии закрывать глаза, пытаясь абстрагироваться от нелицеприятной и жестокой действительности, чтобы не видеть полного наслаждения и экстаза взгляда брата, не слышать его низких животных стонов, предвещающих наступление пика удовольствия. Эльф же, сделав несколько особо ощутимых и сильных толчков, будто в порыве безумия сжал ладонью алебастровую шею сестры, излившись в ее лоно.
Нуала, осознав, что все закончилось, лишь обреченно вздохнула, ощущая несильную, но ощутимую хватку брата на своей шее и вес его тела, что в бессилии упало на нее. Нуада, глубоко и рвано дыша, смотрел затуманенным взглядом на лежащую под ним сестру: пары безумия все еще витали в его разуме, не позволяя до конца осознавать, что же все-таки произошло.
Приведя в порядок бешеное и хаотичное дыхание, Нуада громко сглотнул, ощущая нестерпимую сухость во рту, и медленно встал с измятых покрывал. Поправляя на себе одежду, эльф не сводил взора своих янтарных безумных глаз с сестры, которая лежала, свернувшись, на постели, обхватив себя за плечи и едва заметно дрожа всем своим хрупким бледным телом.
Однако сердце Нуады не дрогнуло, а затуманенный взгляд не прояснился. Эльф недолго стоял на одном месте, скользя взором по каждому сантиметру тела сестры, которое в эту минуту казалось еще меньше и хрупче, нежели когда-либо. Непроизвольно цокнув языком, Нуада медленно подошел к кровати, подняв с пола измятое письмо, встал рядом с Нуалой, которая, ощутив близость брата, даже не дрогнула, не попыталась отодвинуться — лишь сильнее обхватила себя за острые плечи.
Эльф провел по ее волосам и холодной алебастровой руке ладонью. Это было подобно успокаивающему жесту, однако после случившегося такое прикосновения казалось Нуале больнее и резче любого, даже самого сильного удара жестокого палача.