Нуала против воли всхлипнула, осознав, что собственноручно подпустила к себе врага, который под покровом ночи совершил ужасное и непростительное преступление, подобное убийству, и ушел, оставив после себя изрезанное в кровь сердце. Фейри было не просто больно, ей хотелось кричать, умоляя брата уйти и никогда больше не появляться в ее жизни.
Нуала до последнего верила в то, что брата можно спасти, что ее любовь и забота помогут ему совершить правильный поступок, искупив вину за жизни миллионы убитых людей, однако теперь принцессе казалось, что она все это время была беспросветной дурой, наивно полагающей, что сгнившее изнутри дерево, укорененное в собственных мерзких и аморальных принципах, можно спасти, не допустив того, чтобы оно умерло, став кормом для червей.
Осознание подобного невыносимо больно и сильно пронзило сердце Нуалы, всадив в него огромный острый железный кол.
— Теперь ты счастлив… Брат? — тихо, сдерживая слезы, произнесла Нуала, устремив на Нуаду свои янтарные глаза.
— Что ты имеешь в виду? — сглотнув образовавшийся вмиг неприятный и болезненный ком в горле, спросил Нуада, непонимающе смотря на сестру.
— Теперь, когда ты… Когда ты получил то, что так желал, ты обрел счастье? — повторила свой вопрос Нуала, голос которой дрожал, а глаза блестели от окутавшей их прозрачной пленки. Нуада молчал: он просто не знал и не понимал, что сказать. Морок постепенно рассеивался, а взгляд наполнялся осознанием произошедшего.
— Для того, чтобы почувствовать себя счастливым и довольным, тебе надо было взять меня силой, против моей воли, заставив страдать, терпя боль и унижение? — голос Нуалы дрогнул, и она отвела от фигуры брата взгляд, полный горести и печали.
— Я не знаю, сестра моя, — тихо ответил Нуада, на которого, подобно огромным и мощным волнам, накатывало осознание собственного ужасного преступления, заставляющее эльфа в оцепенении смотреть на фигуру сестры: на кровавые укусы и небольшие, но заметные кровоподтеки, что покрывали ее бледное тело.
Нуала ничего не ответила, лишь беспомощно закрыла глаза и повернулась на другой бок, желая не видеть брата, не чувствовать его напряженного взгляда. Эльф же, будто пребывая на границе сна и яви, безумным и непонимающим взглядом обводил взором покои, смотря на «плоды» собственных стараний.
Вмиг его тело похолодело, пропустив неприятную и болезненную дрожь, и он, в ужасе пятясь от постели сестры, дошел до двери и, дрожащей рукой дернул за металлическую ручку, не отводя от Нуалы стеклянного взгляда. Открыв дверь, Нуада, словно в бреду, вышел из теперь казавшихся холодными и мрачными покоев.
«Что же я наделал? В кого я превратился?» — пронеслась в голове эльфа ужасная и болезненная мысль, пока он медленными и осторожными шагами шел по темному и безжизненному коридору дворца к своей комнате, не чувствуя ничего, кроме бесконечного омерзения и ненависти к самому себе.
Нуада с болью думал о том, что сегодня он разрушил свою сестру, собственноручно пронзил ее сердце стальным и острым лезвием, заставив извиваться и корчиться от боли, испытывать унижение и бесконечное отчаяние. Сегодня он лишился единственного шанса удержать Нуалу подле себя…
Комментарий к Глава 7. Часть 2.
Что ж, дорогие читатели. Эта глава далась мне труднее всего по ряду многих причин, однако я очень надеюсь, что вам она понравилась.
========== Глава 8. ==========
Утро вступало в свои права, провожая в последний путь небесное ночное светило, чтобы уже через полдня вновь поменяться с ним местами. За окном виднелся прекрасный алый, как бутоны роз, рассвет, который, словно одеяло, стелился по небесному своду, отражаясь в водной глади.
Все еще спало, погруженное в последние сладкие часы сновидений и мечтаний, оставлявших после себя чувство обиды и разочарования, когда вставало яркое солнце, ненавязчиво предупреждающее о том, что наступил новый день.
Однако Нуада, снедаемый ужасом совершенного им преступления, перешедшего все рамки допустимого и возможного, не сомкнул в эту ночь глаз: остатки морока, окутавшего его разум, спали, словно белена с глаз.
Эльф не чувствовал усталости, сонливости или изнеможения, только всепоглощающий, почти физически ощутимый страх от содеянного. Нуада не мог понять, как он допустил подобное, как позволил этому произойти, ведь даже в самых сокровенных и интимных мыслях и фантазиях король никогда не думал о насилии по отношению к собственной сестре.
Эльф любил ее, до боли, до безумия, более того, Нуала была для него самой желанной и дорогой фейри на свете. Однако Нуада не мог даже представить, что эта страсть, больше напоминавшая одержимость, застелет глаза белой пеленой, сделает его слепым к пониманию собственных чудовищных поступков.
Нуада сидел на каменном холодном полу, вновь и вновь вспоминая, как слезы скатывались по бледным щекам его сестры, когда он грубо и резко входил в нее, не взирая на невинность и чистоту принцессы. Эльф снова и снова возвращался мыслями в тот момент, воскрешая в голове образ Нуалы, которая просила, умоляла его не делать ей больно, остановиться, но он не послушал, не внял ее словам.
Нуада вспоминал, как любимая сестра, его единственная и самая дорогая сердцу ценность, пыталась подстроиться под грубые движения ослепленного ревностью любовника, чтобы хоть как-то облегчить боль и неудобство. Эльф многие столетия желал владеть Нуалой, однако он всегда думал, что момент их первого соития будет самым прекрасным и сокровенным для них обоих: король представлял, как он будет нежно оставлять почти невинные поцелуи на теле сестры, как их губы сольются в страстном и таком желанном поцелуи и как он станет с ней единым целым.
Нуада хотел разделить с принцессой свое наслаждение, открыть ей душу, чтобы она чувствовала то же, что и он. Эльф желал забрать у сестры часть боли и страха, чтобы ей не пришлось испытывать дискомфорт и напряжение. Однако мечты Нуады слишком отличались от жестокой и черной реальности, в которой попросту не было места нежности, любви, чистым и прекрасным чувствам. В настоящей жизни этого не существовало.
Вместо любви — всепоглощающая похоть, вместо нежности — насилие и боль, вместо чистых и прекрасных чувств — недостойная и опасная одержимость.
Нуада попросту не мог понять, когда одно заменило другое, сделав его чудовищем не только в глазах сестры, но и в собственном представлении. Эти мысли не давали эльфу покоя, они, словно кинжал, вонзались в мужское сердце, принося невыносимые мучения и безмерную боль.
И Нуада несколько раз за ночь думал о том, чтобы навсегда оборвать свою ничтожную и ужасную жизнь. Однако единственной причиной, заставившей короля отбросить столь страшные и неправильные мысли, было осознание того, что он никогда не имел никакого права на подобный поступок: эльф не смел эгоистично и подло распоряжаться судьбой невиновной в его безумии сестры.
Именно поэтому Нуада, опустошенный и убитый размышлениями о содеянном, беспомощно прижимался к холодной каменной стене, сдерживая крики: впервые за невероятно долгую жизнь он желал крушить все на своем пути, орать во весь голос, чтобы хоть как-то избавиться от переполняющих его чувств и эмоций.
Однако эльф не хотел, чтобы кто-нибудь увидел его в подобном ничтожном, жалком и сломленном состоянии, ведь в глазах волшебных существ их лидер являлся сильным и непоколебимым воином. Какое бы разочарование им принесло осознание, что он — всего лишь живое создание, такое же, как и любое другое, у которого есть эмоции, переживания, душевные страдания и чувства. Нуада натужно усмехнулся, однако взгляд янтарных глаз остался полным боли и вины за собственное преступление.
«Она никогда меня не простит… Я уничтожил ее, уничтожил ту, которую долгие столетия видел не любовницей, но супругой своею. Она не простит одержимого чудовища, которым я стал…» — думал Нуада, чувствуя, как по телу пробежала волна холодного ужаса, заставившая эльфа вздрогнуть, прижав к себе колени.