Эльф с горечью вспомнил о том дне, когда его отец без зазрений совести вынес ему смертный приговор, не пожалев даже жизни любимой и послушной дочери. Такой поступок Нуада воспринял как еще более подлое и недостойное преступление, чем то, которым попрекал его король Балор, обвиняя при этом в безумии.
Даже сам эльф никогда бы не смог пожертвовать жизнью сестры, и не потому, что ее смерть значила бы и его кончину, — Нуада никогда не боялся умереть. Однако он не готов был возлагать судьбу Нуалы на алтарь собственных ошибок и неосторожности, поэтому даже полученные в боях и стычках шрамы и ссадины и передавшиеся его сестре, приносили ему сильнейшую душевную боль.
Вспоминая свои старые промахи, Нуада непроизвольно провел ладонью по тому месту, где у него относительно недавно появилась длинная царапина, полученная в ходе тренировки. Эльфу было по-прежнему непривычно не слышать внутри себя голоса сестры и не иметь возможности заговорить с ней.
Нуада никогда не разрывал их связи и не закрывался от сестры, даже когда ушел в изгнание, поэтому все эти месяцы дались ему непросто: и если перед другими он мог играть роль безразличного и холодного брата, то перед собой эльф всегда был честен. И теперь, откинувшись на спинку стула и думая обо всем этом, Нуада мог с уверенностью сказать, что долгие столетия безмерно желал лишь одного: чтобы его сестра была там, где ей положено быть, рядом с ним.
***
Нуала сидела в своей «комнате» на холодной кровати и уже в который раз пролистывала любимый сборник стихов, напоминавшей ей об Эйбе и о том недолгом промежутке времени, что они были знакомы. Эльфийка до сих пор до боли жалела о смерти Авраама, Хеллбоя и Лиз, и, хотя никто из них не являлся для нее даже другом, ей все равно было неприятно и болезненно вспоминать, что именно из-за ее глупости и малодушия эти существа поплатились своей жизнью.
Нуала не могла не думать об этом, как и о той участи, что ждала весь людской род, и самым ужасным для принцессы являлось то, что она совсем ничего не знала о человеческих потерях и о том хаосе, что оставляла после себя Золотая Армия, налетающая на новые и новые жертвы, как коса на длинную траву.
Эта неизвестность угнетала и мучила и без того одинокую и запутавшуюся в себе фейри, которая с каждым новым днем, проведенным в четырех стенах, все более и более терялась в собственных мыслях и желаниях, балансируя на грани сна и реальности. Нуала уже не понимала, как ей надо относиться к брату и к его политике, которая подразумевала геноцид человеческого рода.
Фейри не могла отрицать, что, как бы она того не хотела, связана с Нуадой: и душевно, и физически, а потому просто не может не нуждаться в нем. Однако осознание этого также приносило сильную, почти невыносимую, боль, заставлявшую Нуалу буквально разрываться между собственными принципами и моральными ценностями и таким дорогим сердцу братом.
И как бы не хотела фейри выбрать правильную и единственно верную сторону, она просто не могла заставить себя ненавидеть Нуаду. Даже старому королю Балору не удалось внушить любимой и драгоценной дочери презрение к брату, теперь же, когда он был мертв, Нуала осталась незащищенной и бессильной против всех несправедливостей и жестокостей этого мира, и ей не оставалось ничего иного, кроме как играть роль смирившейся со своим положением принцессы.
И спустя месяцы, проведенные в одних и тех же темных и прохладных комнатах, фейри поняла, что свыклась с нынешним положением дел и даже со своей судьбой. Однако единственным, что до сих пор заставляло ее сердце наполняться ужасом, являлась жестокая и кровопролитная политика брата, ослепленного ненавистью ко всему человеческому роду.
Нуала вновь подумала о том, что будь все, как прежде, она бы смогла переубедить брата, заставить его изменить решение, однако теперь, в нынешнем ее положении, это было более чем невозможно. И фейри, понимая это лучше, чем кто-либо другой, вновь теряла надежду на то, что удастся спасти хотя бы половину людского населения.
Думая об этом, Нуала и не заметила, как из ее бледных рук выпала синяя книга. Нуада был прав: ей всегда шел синий цвет, ведь он придавал образу принцессы еще большее изящество и чистоту, которых не доставало самому эльфу.
Погруженная в собственные противоречивые и тяжелые размышления, Нуала и не услышала, как в дверь постучали, а через несколько секунд на пороге появилась светловолосая курносая служанка в темно-зеленом одеянии. Вошедшая эльфийка, увидев, что ее приход не произвел ровным счетом никакой реакции со стороны принцессы, постаралась привлечь к себе внимание.
— Миледи, — позвала фейри, и Нуала резко и испуганно обернулась, не ожидая увидеть посетителей.
— Да, что вам нужно? — удивленно спросила Нуала, не понимая цель визита фейри. В голове сразу появились мысли о том, что наложница ее брата послала к ней свою служанку, однако принцесса поспешила отмести столь глупое предположение.
— Миледи, меня прислали, чтобы я проводила Вас в новые покои и объяснила Вам некоторые аспекты Вашей будущей жизни во дворце, по крайней мере, ближайших нескольких дней, — улыбаясь, ответила служанка, отчего ее выразительные зеленые глаза совсем сощурились.
— Вас подослал король? — вопрос был глупым, однако он слетел с уст Нуалы прежде, нежели она смогла его осмыслить.
— Конечно, король. Никто более не имеет власти в этом замке, — снисходительно ответила служанка.
— А любовница короля… Она разве не имеет власти? — Нуала чуть не прикусила язык, удивившись тому, как быстро этот вопрос слетел с ее уст.
— Вы имеете в виду Селин? — удивленно и непонимающе спросила фейри, удивляясь тому, что принцессе вообще известно о любовнице короля.
— Значит, ее зовут Селин… — спокойно, с нотками грусти, произнесла про себя Нуала и уже громче ответила. — Да, я про нее…
— Селин всего лишь наложница. Конечно, я не имею более подробной и достоверной информации, однако сомневаюсь, что у нее есть хоть какие-то особые привилегии, — спокойно ответила служанка. — А Вы знакомы с Селин?
Нуала не знала, что ответить и стоит ли вообще доверять какую-либо информацию неизвестной фейри. Да, эта служанка вела себя с ней иначе, нежели другие эльфийки, которые предпочитали превозноситься перед принцессой и огрызаться с ней.
Эта же фейри вела себя приветливо, даже уважительно, а потому непроизвольно располагала к себе. И даже Нуала, которая в последние месяцы отвыкла доверять другим, почему-то почувствовала к пришедшей служанке симпатию, а потому решила ответить правдиво: в любом случае терять ей уже было нечего.
— Несколько дней назад мне представилась возможность лично познакомиться с ней, — уверенно смотря на служанку, ответила Нуала, удивляясь тому, как спокойно и почти безразлично прозвучали ее слова.
— О, вот как… — пребывая в некотором оцепенении, сказала служанка. — И как же состоялось ваше знакомство, если король запретил кому бы то ни было, кроме слуг, посещать Ваши покои?
— Я не знаю, видимо, все же у Селин есть некоторые привилегии, — только и ответила Нуала.
— Что ж, в любом случае я пришла проводить Вас в другую комнату, поэтому попрошу проследовать за мной, — справившись с удивлением, добродушно проговорила служанка, обнажая в улыбке свои красивые белые зубы. — Меня зовут Миата, и теперь я буду вашей личной прислугой по указанию короля Нуады.
— Приятно познакомиться, Миата, — неуверенно ответила Нуала, удивляясь тому, что происходило. Принцесса даже не могла предположить, ради чего ее переводили в другие комнаты, однако ей было приятно наконец покинуть этот «склеп», ставший для нее тюрьмой.
Пока принцесса вместе с Миатой проходили коридоры, которые, в отличие от комнат Нуалы, были светлыми и теплыми, она удивлялась тому, что стены дворца украшали цветочные гирлянды, а каменный пол покрывал длинная красная ковровая дорожка, которую всегда использовали при приемах и празднествах.