— Что ты делаешь?
— Планирую уйти, — огрызаюсь я, пытаясь протиснуться мимо него.
Сильные руки ложатся мне на плечи, твердо удерживая на месте. Вот тогда-то и начинается беспокойство. Как я оказалась в этой ситуации? Запереться в ванной с парнем вдвое крупнее меня, который к тому же оказывается местным гребаным наркоторговцем?
— Ты никуда не уйдешь, — требует Зик.
— Почему нет? Я хочу домой.
— Потому что я хочу, чтобы ты осталась.
Мы долго смотрим друг на друга, не зная, как продолжить. Я прикусываю губу и беспокоюсь, что скажу что-то не то, вдруг это разозлит его. Он так крепко обнимает меня, лицо у него грозное и изменчивое. Невозможно предсказать, как он отреагирует. Но когда его пальцы скользят вверх по моей обнаженной руке к подбородку, я вздрагиваю.
— Я хочу прикоснуться к тебе, — бормочет он. — Так, как никогда ни к кому другому не прикасался.
Я сглатываю и учащенно дышу. Его пальцы приподнимают мой подбородок и перебирают растрепанные кудри, совершенно невинно, но от этого у меня сводит зубы от предвкушения.
— Так прикоснись ко мне, — ворчу я.
— Я не должен.
Другая его рука опускается на мои бедра, играя с оборками мягкой ткани, обернутой вокруг моего тела. Я так остро чувствую его прикосновения, когда он обводит мою талию и опускается к изгибу моей задницы.
— Почему бы и нет?
— Потому что я плохой. А ты слишком особенная.
Я хочу рассмеяться ему в лицо. Это чушь собачья. Он явно не согласен и хмурится, ему не нравится моя реакция.
— Думаешь, это смешно? Я плохо отношусь к людям. Я причиняю людям боль, Хэлли.
Обретая какую-то неизвестную мне храбрость, которая совершенно нова, я сокращаю крошечное расстояние между нами и встаю на цыпочки, пытаясь дотянуться до его лица. Мои руки скользят по грубой щетине, и я прикасаюсь к его пирсингу, очарованная холодным металлом. Когда мои пальцы зарываются в его густые черные волосы, Зик вздыхает.
— Ты не причинишь мне вреда, — просто утверждаю я.
Что-то ломается между нами. Фасад или граница, невидимая черта, разделяющая нас. Глаза Зика горят голодом, и они темные, такие темные. Он хватает меня за бедра и отталкивает назад, прижимая к стене. Я вскрикиваю, но не от боли. Я ногами обвиваюсь вокруг его талии, неловко задирая платье. Что-то твердое упирается мне в бедро, горячее и пульсирующее.
Внезапно губы касаются моих. Они твердые и потрескавшиеся, неумолимые, когда язык Зика проводит по моему рту. Я раскрываюсь и позволяю ему войти, хватаясь за его рубашку, когда стон поднимается к моему горлу.
Он целует меня так, словно умирает, отчаянно хватая воздух, какой только может получить. Его зубы покусывают мою нижнюю губу, а язык сражается с моим, пронизывающий холод сводит меня с ума. Все это время его бедра прижимаются ко мне у стены, заставляя это странное чувство нарастать во мне.
— Черт, — стонет он, прерывая поцелуй. — Ты такая чертовски вкусная.
— Мне было интересно, когда ты это сделаешь.
Он целует меня снова, мягче, быстрее.
— Тогда я продолжу делать это, и даже больше.
— Может, я и хочу, чтобы ты это сделал, — выдыхаю я.
— Хорошо. Потому что я не могу выкинуть тебя из своей гребаной головы.
Раздается стук в дверь, и мы отпрыгиваем друг от друга, как провинившиеся подростки, оба смеясь. Новые удары и требования назвать имя Зика прерывают момент, и он исчезает, предположительно, чтобы обслужить другого ‘клиента’ на вечеринке. Я поправляю платье и прическу, заново подкрашиваю губы, готовая выйти туда.