— Как я могу быть спокойна? На тебя напали. Ограбили!
— Мы живем в Лондоне, такое случается. — Я пожимаю плечами, надеясь развеять ее беспокойство. — Это всего лишь легкое сотрясение мозга и несколько ушибленных ребер. Ему даже не удалось ничего украсть.
— Мне наплевать! — визжит она. — Ты была на гребаном свидании, почему Зик не защитил тебя?
Я надеваю свои "Чаксы" и глотаю таблетки, оставленные для меня медсестрой на столе, запивая чуть теплой водой, чтобы облегчить пересохшее горло.
— Он защищал. Я почти уверена, что его арестовали из-за меня.
Робин застегивает молнию на моем рюкзаке с вещами и в последний раз проверяет комнату, объявляя, что мы готовы уходить. Мы просто ждем, когда врач подпишет документы о моей выписке и я наконец смогу уйти. Пребывание взаперти в этом месте сводит меня с ума. Это слишком сильно напоминает мне о том, как я привозила папу на сканирование и лечение рака.
— За последние два дня его никто не видел, — рассказывает Робин.
— Даже Аякс? Ты звонила?
Она торжественно кивает.
— Никто. Он даже не пришел навестить тебя. Гребаный ублюдок, я сама его убью.
Проглатывая комок в горле, я беру свой разбитый телефон обратно, экран все еще работает достаточно, чтобы прочитать десятки неотвеченных текстовых сообщений, которые я отправила с тех пор, как наше свидание неожиданно закончилось насилием.
Хэл: Пожалуйста, позвони мне. Я в порядке. А ты?
Хэл: Где ты? Позвони мне.
Хэл: Зик, я волнуюсь. Дай мне знать, что с тобой все в порядке.
Хэл: Меня выписывают. Придешь ко мне?
Ни хрена. Ни единого сообщения, звонка или намека на то, что он вообще жив. Я могу только предположить, что его выпустили из тюрьмы, вас не сажают пожизненно только за то, что вы ударили полицейского. Но за последние 48 часов от Зика не было никаких новостей. В очередной раз меня использовали и выбросили.
— Давай, пора идти.
Робин хватает меня за руку и помогает подняться, хотя у меня всего лишь немного кружится голова. Мы встречаемся с медсестрой на посту, подписываем соответствующие документы и наконец выходим на спертый городской воздух. Робин останавливает такси и помогает мне забраться внутрь, несмотря на мои стоны от боли, быстро проговаривая наш адрес.
— По-прежнему ничего? — спрашивает она.
Я качаю головой.
— Сукин сын.
— Может, он занят, — добавляю я жалобно.
— Фу, не вешай мне лапшу на уши.
Она права. Это чушь собачья. Не может быть, чтобы этот человек был слишком занят, чтобы связаться со мной после того, как на меня буквально напали прямо у него на глазах. Я снова и снова прокручивала в голове ту ночь, не только ограбление, но и все, что было до этого. Глубокие разговоры и разделенная боль. Интимные моменты и то, как он целовал меня, словно умирающий, смотрящий на свой спасательный круг. Ощущение его губ на моих самых интимных местах.
— Ты права, — шмыгаю носом я, вытирая слезы. — Гребаный ублюдок.
Робин обнимает меня за плечи и притягивает в объятия.
— Не трать на него свои слезы, ладно? Он того не стоит.
Мы обнимаемся на заднем сиденье, пока не добираемся до дома, расплачиваемся с таксистом и осторожно поднимаемся по ступенькам к дому. Я мгновенно сбрасываю рюкзак и пальто, подползаю к дивану и сворачиваюсь калачиком. Я грязная и испытываю дискомфорт, этот отвратительный больничный запах все еще оседает на моей коже, но боль в груди усиливается. Даже мои ребра или сотрясение мозга не сравнятся с болью от того, что меня бросили.
— Хэл, мне правда жаль, мне нужно идти. — Робин зачесывает назад свои короткие волосы, наливает стакан воды, чтобы дать мне, и кладет мои обезболивающие в пределах легкой досягаемости. — Я подменяю тебя в бистро.