Из-под моей кровати выглядывает бутылка водки, и я хватаю ее тоже, делая несколько здоровых глотков. Все, что угодно, лишь бы утихомирить вопли гнева и обиды в моем сознании.
Я причинил ей боль.
Я, блядь, причинил ей боль.
Вид крови, льющейся у нее из носа, и моих костяшек пальцев, ноющих от удара, преследуют меня по ночам в снах. Все было как в тумане и произошло так быстро, я не хотел причинить ей боль. Но это никак не смягчает мою вину. Я чертовски ненавижу себя прямо сейчас и с тех пор усыпляю себя любыми необходимыми средствами.
В конце концов я выключил телефон. Она продолжала звонить и отправлять сообщения, одно за другим. Умоляя меня о внимании, говоря, что это не моя вина, предлагая бессмысленные банальности, которые не затрагивают мою ненависть к себе. Это был тревожный звонок, в котором я нуждался, чтобы убраться от нее к чертовой матери, пока не причинил еще еще больше боли.
Хватаю потускневшую ложку, все еще горячую, с огня, засовываю свои припасы в карман пальто и растягиваюсь, уставившись в заляпанный потолок. Я уже давно не прикасался к героину, но обычная дрянь просто не действует на меня. Это настоящее дерьмо. Мой разум уже кажется мне чужим, весь мир окутан ватой, и с так проще.
Погружаясь в сон и выныривая из него, я просыпаюсь от хлопанья двери. Я прищуриваюсь сквозь туман наркотического успокоения, замечая бледные ноги в зауженной юбке, идеальную грудь в воздушной блузке и знакомые темные волосы, которые, как я знаю, пахнут кокосовым шампунем.
— Господи Иисусе! — выругалась Хэлли.
Я пьяно ухмыляюсь ей.
— Не совсем. Только я.
Пробираясь сквозь грязную одежду, выброшенные иголки и контейнеры из-под еды навынос, она в конце концов добирается до меня. Я слишком измотан, чтобы оттолкнуть ее в сторону, она маленькими кончиками пальцев ощупывают мое лицо и затем заглядывает в мои, несомненно, налитые кровью глаза.
— Что ты принимаешь?
— Отвали, Аякс.
Чья-то ладонь ударяет меня по щеке, жгучая боль пронзает все тело.
— Это Хэлли, придурок.
Я несколько раз моргаю, пытаясь прояснить зрение и цепляясь за боль. В поле зрения выплывает ее лицо, скульптурно очерченные брови недовольно нахмурены, два синяка под глазами, неприятный и болезненный кровоподтек.
— Черт, — выдыхаю я.
— Это выглядит хуже, чем есть на самом деле.
Она ложится рядом со мной на кровать, скрещивает ноги и изучает меня, как образец.
— Четыре дня, Зик. Четыре гребаных дня ты был мертв для всего мира. Одно сообщение - это все, что мне было бы нужно.
Я не могу оторвать глаз от ее распухшего носа, на меня накатывает отвращение. Я сделал это с ней. Со мной. Черт возьми, я должен был уйти в ту же минуту, как вошел в эту группу скорби, и оставить ее в своей тихой, безопасной жизни.
— Мне очень жаль, — ворчу я.
— Тебе жаль?
Я пытаюсь взять ее за руку, но она отдергивает ее, отказываясь от моего утешения. Она в ярости, и я ее не виню. Ни капли, черт возьми. Убирая волосы с лица, я тру глаза и пытаюсь мыслить трезво. Не помогает и то, что я полон злобы и готов взорваться.
— Я уже потеряла кое-кого важного для меня, — говорит Хэлли, глядя на свои босоножки с ремешками, вместо того чтобы встретиться со мной взглядом. — Я не переживу, потеряв кого-то еще. Так что выбирай и делай это быстро. Ради нас обоих.
— Выбирать? — Я повторяю.
Она поднимает выброшенный кусочек обгоревшей фольги – улика, говорящая сама за себя.
— Если это то, что тебе нужно, тогда просто скажи, и я выйду за эту дверь. Прямо сейчас.