— Видчыняйтэ, бисовы души, бо ж посичэмо всих!..
— Священное место сие, и недозволено тебе стучать. Не впустим! — ответили с монастырского двора.
— Не впустишь — сами войдем. Душа из тебя вон!
— Не ты первый, не ты последний богу ответ дашь, здрайца! За то, что опришек в тайный сговор втянул, наказан будешь господом…
— У меня свой бог.
— Не откроем, — ответили за воротами.
Шаненя вспомнил, что в проулке, неподалеку от монастыря, холопы ставили хату. Лежат в траве сосновые бревна.
— Давай, мужики тараном!..
Небаба сидел на коне, поглядывал, как тащили мужики тяжелое бревно, как с ходу ударили комлем в ворота.
— Взяли сильнее!
— Еще взяли!..
Дубовые ворота с черными крестами жалобно взвизгивали и дрожали. Небабе не очень хотелось обкладывать монастырь. Гетман Хмельницкий строго наказывал: войну ведем с, войском Речи Посполитой, монастыри и костелы не трогать. Но здесь уж не его воля, мужики свои счеты сводят. Вылетел пробой. Покатилось бревно, разошлись со скрипом ворота. На широкий монастырский двор, усыпанный желтым песком, хлынули мужики и казаки.
Первые ряды стражи были смяты, и наступавшие неудержимой лавиной пошли вперед. Побросав протазаны, остальные пикиньеры разбежались. Казаки пустились за ними, ударили саблями по алтарю.
Осмелев, пошли за казаками и мужики. Вытащили из камор хоругви, атласные и китайчатые гербы. Затрещала старая материя. Разлеталась в клочья серебряная парча. По мозаичному полу со звоном катились подсвечники. В кельях нашли трех перепуганных служителей. Те стояли на коленях перед образами и едва шевелящимися губами шептали молитву. Служители смотрели на казаков пустыми, отрешенными глазами, еще не понимая, что минуты их жизни сочтены.
Одна из келий была заперта. Шаненя толкнул дверь. Крючок сорвался с петельки, и дверь с шумом отлетела в сторону. Возле высокого, из черного дуба комода стоял бледный викарий. Шаненя оттолкнул его, и он полетел в угол, затих. Иван раскрыл дверцы комода и онемел от удивления: стоят на полках золотые и серебряные чаши, келихи, унизанные жемчугами и дорогими каменьями. Таких богатств никогда не видали мужики. Сбились кучей, замерли. И внезапно десятки рук потянулись к чашам.
— Не трожь! — закричал Шаненя.
— Твое ли?! — набросились на него.
— Не трожь! — глаза Шанени налились кровью. — Зови Небабу, Алексашка!
Алексашка выскочил из кельи, а Велесницкий начал расталкивать толпу.
— Вытаращили загребущие зенки, сукины сыны! — шумел Ермола, работая локтями. — Осади!
— Сам сучий сын! — разошелся мужик с курчавой жидкой бородой и со всего маху огрел Велесницкого кулаком. — Наше злато! Делить поровну будем!
Шаненя схватил мужика, приподнял и тряхнул так, что тот, вырвавшись из цепких рук Ивана, распростерся на полу. Кто-то ударил Шаненю в бок, потом схватил за руки, оттаскивая от комода. Началась потасовка с бранью и криком.
— Замрите, гады!.. — загремел громовой бас Небабы.
Стало тихо. Вытирая ладонью разбитый нос, Велесницкий ворчал, со злобой поглядывая на мужиков:
— Не зря паны быдлом окрестили…
Шаненя начал сыпать в распластанный кафтан кубки и чаши.
— Забирай, атаман, злато. В казну пойдет!
— Джура, в оба гляди! — наказал Небаба, выходя из кельи.
В монастыре стоял грохот. Ломали все, что можно было сломать…
Из кельи Шаненя пробежал коридором к боковому выходу. Дверь во двор была заперта. Хотел вернуться, но заметил быструю осторожную тень на крутой винтообразной лестнице. Кто-то бесшумно спускался вниз. Шаненя отпрянул в сторону и приник к широкой пилястре. Выглядывая из-за нее, увидел черную накидку с желтым крестом. «Ксендз Халевский!» — узнал Шаненя и оторопел от неожиданной встречи. Ксендз спускался, держа в руке ключ. Сухо щелкнул старый замок, Халевский выскользнул во двор. И только тогда, словно опомнившись, Шаненя рванулся и настиг ксендза в тыльной стороне монастырского двора.
— Пане ксенже!..
Шаненя видал, как вздрогнули плечи Халевского. Он остановился, посмотрел на Шаненю обезумевшими глазами и, подхватив накидку, бросился к калитке. Шаненя преградил ему дорогу.
— Пане ксенже!..
— Что тебе надобно? — восковые щеки Халевского окаменели, поджались тонкие дрожащие губы.
Шаненя не мог ответить, что ему надобно. Много раз наедине с самим собой думал: если б представился случай, то высказал бы ему, ксендзу Халевскому, все. И про обиды, что чинят униаты, и про то, что разоряются ремесленники, и в долговой тюрьме сидят, и про то, что иезуиты захватывают для своих потреб городские земли. Теперь же отняло язык. Вымолвил нескладно: