У пана Мирского было намерение начать штурм Пинска на следующий же день после прибытия к городу. Пушкари заложили заряды, затолкали пыжи и замерли с зажженными факелами в ожидании команды. За несколько минут до выстрела примчался чауш с письмом. Мирский сорвал печать, подвешенную на конском волосе, прочел письмо, и листок задрожал в руке. Гетман Януш Радзивилл сообщал, что чернь в городе Турове взбунтовалась и открыла ворота казакам. Гетман просил быть осторожным.
В Турове пану Мирскому бывать не приходилось, но город этот он знал: некогда владел им знатный князь Константы Острожский, которого считал изменником Речи. Это он слишком уж пекся о просвещении края и даже открыл школу для черни. «Хлопов обучать греческому языку!» — прикусив губу, ехидно подумал пан Мирский.
Письмо гетмана заставило пана Мирского отложить штурм на несколько дней. Теперь стало очевидным, что под Пинском не окончатся баталии. После каждого разгромленного загона появляются новые. И будет ли конец им — знает один бог.
На третье утро пан Мирский вышел из шатра, в который раз посмотрел на стены. Ворота были раскрыты, и около двух сотен черкасов вышло в поле. Заиграл рожок, и драгуны вскочили на коней. Пан Мирский смотрел, как гарцевали казаки, и вдруг все разом скрылись снова за воротами. Пан Мирский был удивлен — не мог понять, что это означало. Казаки не пожелали принять бой. Он тут же решился:
— Пробил час!
Войт Ельский ждал этого часа. Теперь он не хотел думать ни о граде Турове, ни о гетманах Потоцком и Калиновском, взятых в полон Хмельницким. Перед ним стояли казаки и чернь, которые захватили шляхетный город, и теперь были ненавистны на веки вечные. Войт покосился в сторону кулеврин, которые задрали в небо стволы, сел на коня и, прошептав молитву, застегнул шлем.
В руках пушкаря колышется факел. О, святое, всемогущее пламя, перед которым не может устоять никакая сила! Пан войт взмахнул рукой, и пушкарь поднес огонь. Из ствола малиновым языком выскочило пламя, ахнула кулеврина. По лесу покатилось эхо. Оно не успело растаять, как раздался второй выстрел. Вслед за ним гаркнули пикиньеры:
— Hex жые!..
Загрохотали остальные кулеврины. Сладковато-колючим запахом пороха затянуло маленькую поляну перед лесом.
Ядра со свистом перелетели через городскую стену. Куда они падали — неизвестно. Может быть, покатились по огородам, разбрасывая землю. Может быть, ударили по хатам, кроша сухие бревна. Пан Лука Ельский до рези в глазах всматривался в ворота. Ему казалось, что открываются они, расходятся в стороны. Но ворота не открывались.
— Не может быть! Отворятся!..
Мелкой раскатистой дробью ударили барабаны. Запела труба, и драгуны, не нарушая строя, подошли к стене. Продвинувшись вперед, остановились в двухстах шагах. Над стеной прогремел мушкетный выстрел и облачком вспыхнул голубоватый дымок. Казацкая шапка показалась и исчезла.
— О-го! — процедил войт. — Они еще собираются давать бой королевскому войску? А может быть, выстрелом предупредили о сдаче? — Войт вынул из кармана сложенный листок и спросил стражника Мирского:
— Пошлем?
Стражник Мирский утвердительно кивнул. Рейтар привел низкорослого, щуплого мужика. Руки у него были связаны и конец веревки держал воин с бердышем. Явился трубач отряда.
— Развяжите хлопу руки, — приказал пан Мирский.
Сняли веревку. Мужик стоял, как и прежде, с заложенными за спину руками, спокойными и немного грустными глазами смотрел на пана Мирского, словно ему было известно, зачем его схватили два дня назад и увели из хаты.
— Хлоп! — Пан Мирский смерил быстрым взглядом мужика с ног до головы. — Ты в Пинске бывал?
— Бывал, пане. Панскую пшеницу на ярмалку везли…
— Где ратуша, знаешь?
— Как не знать, пане!
— Пойдешь вместе с трубачом в город, понесешь письмо маршала и полковника пиньского злодеям: ремесленникам и черни. Покажешь трубачу, где ратуша. Пусть прочитают письмо и дадут ответ — напишут или на словах передадут, все равно. Чтоб запомнил, что говорить будут. Понял?
Пан Мирский взял из рук войта бумагу и отдал ее трубачу. Тот расстегнул сюртук, положил бумагу за пазуху.
— Разговоров с гезами не веди! — строго наказывал пан Мирский. — Спрашивать станут о войске — не отвечай. Скажи, что велено ждать ответ до захода солнца. Потом вертайся с хлопом назад… — и добавил, подумав — Если отпустят…
Трубач побледнел, но ответил достойно:
— Выполню, ваша вельможность!