— Да, я последний. — И найдя место у стены, он опустился на землю.
Дверь хедера распахнулась.
Из нее выбежали Шломо и Мойша с выражением загнанных животных. Через секунду появился ребе. Его красные губы выступали из лоснящейся черной бороды, углы рта были угрожающе и мрачно опущены. Его угрюмый взгляд скользнул по лицам, остановился на Давиде и посветлел:
— Ты! Войди!
— Я? — он вздрогнул.
— На ком остановил я мои глаза? Вставай! — И остальным: — А вы сидите здесь в судорогах! Но сидите! — Он погрозил пальцем, а затем поманил Давида.
Давид вскочил на ноги и поспешил к ребе. Впервые с того дня, как он начал ходить в хедер, трудное дело — читать раздраженному ребе — вдруг показалось ему приятным.
Когда они вошли, ребе обратился к кому-то, сидящему в комнате:
— Еще только один! Наберитесь терпения, реб Шо— лем! Не бросите же вы меня опозоренным, не прослушав хоть одно беглое чтение? А? Конечно, нет!
После залитого солнцем двора Давид всматривался в полутьму и не мог ничего различить. Но постепенно из темного угла рядом со столом ребе выплыли неясные очертания человека. Он сидел, опершись подбородком на трость. Слабое мерцание его сивой бороды было, как переход от света к тени. Ребе виновато хмыкнул и пододвинул свой стул:
— Когда мне удастся проткнуть железо волосом с моей головы, тогда я смогу вбить учение в их черепа. Но этот, реб Шолем, этот — поистине еврейский ребенок.
Реб Шолем ответил на это покашливанием.
Пока ребе переворачивал страницы, Давид сел на скамейку и застенчиво разглядывал незнакомца. Он был стар, реб Шолем. Хотя его безгубый рот в серой бороде казался напряженным и мрачным, его темные глаза были влажны, полны печалью и вниманием.
— Это странный ребенок, — голос реб Шолема был хриплым и медленным, — у него алчущие и беспокойные глаза.
— Вы попали в точку, реб Шолем! — Ребе распялил волосатые пальцы по странице. — Иногда он читает, как молния, иногда дьявол залетает к нему в голову, и он не видит ни слова. Но я чувствую, что сегодня он будет молиться. Что-то есть в нем такое, что побуждает его. — Он приподнял ладонь над страницей так, чтобы только реб Шолем мог видеть, что там написано. — Помните, я однажды говорил вам?..
Реб Шолем выпятил губы, прочистил горло, но не ответил.
— Я бы начал с ним хумаш, но я так редко вижу его мать. Никогда ее не спрашивал... Слушайте! — Он убрал руку со страницы. — Начинай, мой Давид!
Буквы были маленькие. Давид всмотрелся в их мельтешение. Потом он произнес несколько слов, среди которых было слово Исайя, глаза его расширились и он умолк. Номер страницы был шестьдесят восемь, и край обложки был синий.
— Что случилось? — редкая терпимость смягчила голос ребе. — Чего ты ждешь?
— Это, это о нем! — Воспоминания разгорелись яркими лучами. — Это о нем!
— О ком? Кого ты имеешь в виду?
— Тот человек! Вы сказали — Исайя! Он сказал, он сказал, что видел Бога — и это был свет! — Возбуждение сковало его язык.
— Видите, реб Шолем! — Смуглый лоб ребе просветлел. — Одного взгляда ему достаточно, хотя это было месяцы и месяцы назад! — Твердый палец постучал по лбу Давида. — У него железный ум!
Черная борода ребе, казалось, излучала удовлетворение. Реб Шолем постучал тростью по скамейке:
— Действительно! Росток надежды.
— Теперь читай подряд! — призвал ребе к делу. — Начни сначала.
Давид читал, и это было не обычное скучное жужжание, а песня и молитва.
— Как будто он понимает, — хрипло сказал реб Шолем, — этот молодой голос поет моему сердцу!
— Если бы я не был уверен, если бы я не знал, я бы тоже думал, что он понимает!
— Будь благословенна твоя мать, мой сын! — реб Шолем нагнулся и погладил щеку Давида холодными пальцами.
— Мама! — Слова замутились, крик ужаса разрушил все величие. — Мама! — Он остановился. — Мама!
— Что с тобой? — пальцы ребе оторвались от живота и вытянулись, точно хотели что-то схватить.
— Мама! — Он вдруг разразился слезами.
— Подожди! Что с тобой? — Торопливая рука ребе подняла подбородок Давида. — Почему ты плачешь?
Большие, сочувствующие глаза реб Шолема смотрели на него:
— Реб Идл, говорю вам, он все понимает.
Несчастный Давид рыдал.
— Ну, отвечай! — требовал озадаченный ребе. — Скажи хоть словечко!
— М-моя мама! — выдавил Давид.
— Твоя мама — что? — В голосе ребе прозвучала тревога. — Что с ней? Говори! Что случилось?
— Она... она...
— Ну! Что?
Давид не знал, что заставило его произнести это, но то было сильней его воли.