— Эй! До чего ты странный! Я достал тебе шоколадный торт — а он был только в одном пивном салоне, — я достал тебе яблоко, а ты все плачешь. Что случилось?
— Свистки, — рыдал Давид, — свистки!
— Свистки?
— Да-а-а!
— Ты хочешь свисток? — его рука двинулась к карману.
— Нет! Свистят!
— Я?
— Нет! Моя... моя мама!
Ох! Забудь об этом. Вот прекрасный торт. Ну, бери! И яблоко. Ну вот. Сначала съешь одно, потом другое. Потом я достану тебе суп и...
Давид уронил пирог и яблоко. Голос! Голос, который он уже не надеялся больше услышать! Он с робкой надеждой посмотрел на дверь.
— Да слушай, чего ты... — начал полисмен, но замолчал и тоже стал смотреть на дверь.
Легкие шаги торопились к ним. Из мутного пятна, из миллиона бессмысленных лиц, вырисовывалось одно, несшее в себе весь смысл жизни.
— Давид! Давид!
— Мама! — закричал он и бросился к ней. — Мама! Мама!
Она схватила его со стоном, прижала его щеку к своей холодной щеке.
— Давид, мой любимый! Давид!
— Мама! Мама! — уже произносить это слово было счастьем, но самым большим блаженством было обнять ее.
Продолжая прижимать Давида к себе, она вышла в другую комнату, где полисмен с непокрытой головой уставился на них, опираясь о барьер.
— Хм-м, я вижу, он знает свою маму.
— Большое вам спасибо! — с трудом выговорила она.
— О, не за что, леди. Мы рады, когда кто-нибудь приходит. У нас здесь всегда тихо.
— И, леди, — вставил полисмен в каске, — мне кажется, было бы неплохо повесить на него ярлык, а то хоть на стену лезь с его этими Бодде, Потте, Бауде! Ну-ка, повторяй за мной по буквам. Б — А...
— Так... так большое вам спасибо! — повторила она.
— О! — он кивнул и криво улыбнулся. — Нам это не впервой.
— Я скажу вам странную вещь, лейтенант, — сказал тот, что в каске, — он приставал ко мне со свистком. Я вам скажу странную вещь, тут есть над чем задуматься. Знаете, что он мне сказал. Я, говорит, слышу, как свистит моя мать. Можно такому поверить? А она все еще была далеко отсюда!
— Так и сказал? — удивился лейтенант. — Единственное, что я слышал, был свисток с Чандлер кроссинг, и это было...
— Герр, — робко сказала мать, — герр... Мистер. Мы... идти?
— О, конечно, леди! В любой момент. Мальчик в вашем распоряжении.
— Спасибо, — произнесла она и повернулась к вы ходу.
— Эй, подождите минуточку! — полисмен в каске догнал их. — Вы нас покидаете без вашего торта! он сунул торт Давиду в руку. — И ваше яблоко! Нет Это уж чересчур? Хорошо, я его сохраню, пока bы не заглянете еще раз. До свиданья. И не гоняйся за телеграфными столбами!
14
В воскресенье Давид пролежал все утро в постеле и потом, одетый, провел весь день дома. Он чихал несколько раз ночью и еще утром, и у него болела спина. Мать считала — хотя Давид был уверен, что спина болела по другим причинам, — что он, очевидно, простудился, скитаясь по улицам. Отец смеялся над этим, но вмешиваться воздержался. Хотя это значило быть весь день рядом с отцом, Давид был рад, что ему не придется встретиться с Иоси и Анни, с парнем, которого он толкнул, и вообще ни с кем. Он жался к матери или уходил в свою спальню, избегая комнаты, в которой был отец, и вообще старался быть незаметным, насколько это было возможно. Однако ближе к вечеру темнота погнала его на кухню, где был отец. Он принес свою коробку с безделушками, забился в угол, чтобы не путаться под ногами, и, сидя на полу, начал строить кривую и ненадежную башню, которая неизменно разваливалась от шагов отца или матери.
После обеда и до самого ужина отец несколько раз выражал уверенность, что Лютер образумится, прекратит эту безумную погоню за женой и придет вовремя к началу еды. Но хотя они с ужином задержались почти на час позже обычного, он не пришел. Только, когда мать начала слабо жаловаться, что половина ужина подгорела, а другая остыла, отец решил больше не ждать и, раздраженно пожимая плечами, позволил ей накрывать на стол.
— В Тизменице, — мрачно пробурчал он, садясь на стул, — крестьянин, который ухаживал за... (он всегда запинался в этом месте) за быком моего отца, говорил, что если уж человек дурак, то он дураком и родился. У моего друга Лютера, должно быть, началось второе детство. Бог дал ему новую душу, — он нетерпеливо потянул к себе тарелку. — Я только надеюсь, что не мое семейное счастье повинно в его женитьбе, — последние слова он произнес подчеркнуто вызывающе.
Давид, наблюдавший за матерью, стоявшей близ мужа и прислуживавшей ему, видел, как ее грудь медленно поднялась от возмущения причиненной болью и опустилась со сдержанным немым выдохом. Сам Давид знал только одно: радость от отсутствия Лютера была пронзительной и искренней, как молитва каждого нерва его о том, чтобы никогда больше не видеть его.