Несколько шагов к реке, и камни сменились широкими досками причала. Заброшенная лодка с облезлой краской гнила в воде. Дойдя до конца причала, он сел, свесив ноги над водой и прислонившись к рогатой тумбе, к которой были привязаны лодки. Здесь ветер был свежее. Необычное спокойствие наполнило его. Под его ладонями сухие, потрескавшиеся доски излучали тепло. А под ними невидимые, всегда немного зловещие, неустанные всплески воды между столбами. Перед ним — река, и справа — длинные серые мосты, пересекающие ее. На другой стороне реки буксир проворно толкал корму огромной баржи. Он напряженно пыхтел, набирая скорость.
По бокам баржи на воде появились усы. Перед ее носом ритмично взлетали брызги, замирали в воздухе и падали вниз. На барже были кирпичи. Пожалуй, на целый дом,
Облако закрыло солнце, у Давида озябла спина. Ветер стал резче. Столбы дыма вдалеке медленно темнели. Он посмотрел влево. Облако проходило, и лучи солнца зажигали серебро на воде.
...Огонь на воде. Белый...
— К-какое чудо?
— Пошли, мы покажем тебе. Правда, Везель? Вон там. — Он указал мечом за мусорную кучу, в направлении Десятой улицы. Там, где вагонетки.
— Что вы хотите делать? — замялся Давид.
— Пойдем, мы тебе покажем. — Они окружили его, отрезая путь к отступлению. — И вот мой меч, держи. — Педди протянул меч, и Давид взял его. Они двинулись.
У подножья мусорной кучи Везель остановился.
— Постойте, — объявил он, — я хочу ссать.
— Я тоже, — сказали остальные и тоже остановились. Они расстегнулись. Давид отодвинулся к краю.
— Отсюда выходит пиво, — пропел Педди.
— Видишь, — Везель торжествующе показал на дрожащего Давида, — я говорил тебе, он не белый. Ты почему не ссышь?
— Не хочу. Я уже писал.
— Пошли! — сказал Везель.
Сопровождаемый двумя парнями по бокам и одним сзади, Давид вскарабкался на кучу. Только одна надежда поддерживала его, что на той стороне кто-нибудь будет, и он побежит. Но там было пусто, только поблескивали рельсы, разветвляясь в конце.
— Фу! Что это воняет? — Педди сплюнул.
Откуда-то из грязи и отбросов доносился запах разложения. Мертвая кошка.
— Ну, быстрей!
Когда они спускались, ржавая проволока, жесткий корень этой похоронной земли, ухватила Давида за ногу. Он упал и погнул меч.
Двое засмеялись. Только лицо Везеля сохраняло невозмутимость. Казалось, он считал делом чести не смеяться.
— Держись, ты, подонок, — пролаял он, — меч погнул!
— Подождите, — остановил их Педди, — я погляжу. Он соскользнул вниз и огляделся.
— Вперед! Никого!
Они присоединились к нему.
— Сейчас мы покажем тебе чудо.
— Сейчас увидишь, — красноречиво пообещали они.
— Да, лучше, чем кино...
— Что вы хотите сделать? — их растущее возбуждение усиливало чувство ужаса.
— Пойдешь по рельсам и там, в конце, раздвинешь мечом железки. Вот так, посередине.
— Я не хочу, — заплакал он.
— Вперед, сопливая вонючка! — кулаки Везеля сжались.
— Иди! — гримасничали остальные. — Пока не схватил по яйцам.
— Потом мы тебя отпустим, — пообещал Педди.
— Если я вставлю меч?
— Да, как я показал.
— И тогда отпустите?
— Да. Давай. Не укусит. Ты увидишь все кино в мире! И водевиль тоже! Давай, пока не приехала машина.
— И всех ангелов!
— Иди! — они замахнулись кулаками.
Его глаза, полные мольбы, метнулись к западу. Казалось, что его отделяли мили от людей, идущих по Авеню Д. Дверь кафе в одном из домов была закрыта. Он посмотрел на восток. Никого! Ни души! За измазанными дегтем камнями набережной виднелась серебристая гладь воды, тронутая чешуйчатой рябью. Он был в западне.
— Ну! — их лица были неумолимы, тела застыли в ожидании.
Он повернулся к рельсам. Длинные темные канавки между ними выглядели такими же безобидными, как всегда. Он проходил здесь сотни раз, ничего не подозревая. Что же там было такое, что заставляло этих троих смотреть на него с таким напряжением? Раздвинь их, они сказали, и мы отпустим тебя. Просто раздвинь. Он приблизился на цыпочках по каменным плитам. Острие меча дрожало перед ним, звякнуло по камню, потом, найдя, наконец, впадину, раздвинуло со скрежетом широкие, словно бы улыбающиеся губы.
Его веки тяжелели.
...И в воде, она сказала. Яркий. Ярче, чем день. Ярче. Это Он...
Давид все смотрел и смотрел. Блеск был гипнотический. Он не мог оторвать глаз. Его дух растворялся, таял в этом блеске.
Потом он вздрогнул, стряхивая с себя сон. Прямо перед ним проплывал черный буксир. В дверях, выходящих на палубу, стоял человек в тельняшке. Он свистнул, улыбнулся, сплюнул и закричал: "Проснись, парень, пока не стал утопленником!"