— Она вылетела из клетки! Я дам награду!
Не успела она вбежать в дом, как из ниши в его стене вылетела яркая желтая птичка. Она неуверенно по— порхала и метнулась через улицу на карниз соседнего дома. Немного посидела там и взлетела на крышу.
— Вон! Вижу! — толпа возбудилась. — Не может летать! Поймайте ее! Она даст награду!
— Моя крыша! — один из мальчиков сорвал с себя шапку и бросился к двери.
— Я поймаю ее шапкой!
— О-кей! — Куши рванулся за ним, — награда!
— О-кей! — последовал за ними третий.
— О-кей! — и четвертый исчез в дверях.
Через несколько секунд голова девочки с косичками показалась в окне.
— Улетела! — сообщили ей голоса из толпы. — На крышу через улицу!
— Мама, она улетела! — закричала девочка.
— Видела уже, — ответила мать, — теперь она умрет!
Головы матери и дочери скрылись. Люди в толпе
вертелись, осматривая небо. Птицы не было видно.
— Как же, поймают они ее! Как вчерашний день!..
Толпа медленно расходилась.
...Мама!
Давид очнулся.
...Я глупый осел! Быстрее!
Он взбежал на крыльцо, но в дверях замялся. Снова закололо в корнях волос на голове. Он не мог заставить себя войти в темноту. Там опять таились все старые страхи. Почему они вернулись? Разозленный до слез своей собственной трусостью, он стал ходить по крыльцу, то прислушиваясь к звукам в коридоре, то оглядывая улицу в поисках знакомого лица. Наконец, он услышал, как где-то наверху в доме хлопнули дверью. Он прыгнул в коридор и бешено помчался вверх по лестнице. Между первым и вторым этажом ему встретилась толстая женская фигура. Протиснувшись мимо нее, он бросился дальше, вслушиваясь в звук ее шагов. На четвертом этаже он кинулся на дверь. Она была заперта!
— Мама! — закричал он.
— Это ты, Давид? — послышался ее испуганный голос.
Какое облегчение!
— Да, мама, открой! — нога, которую он занес, чтобы от страха и ярости стукнуть в дверь, медленно опустилась на пол.
— Подожди! — сказала она торопливо. — Я открою через секунду.
Что она там делает? И, как бы в ответ, он услышал всплеск воды, за которым последовало торопливое шлепанье капель. Она мылась в раковине, а теперь она вылезает. Скрипнул стул, точно она встала на него, потом звук ее мягких подошв на полу.
— Еще секундочку, — просила она.
— Хорошо, — отозвался он.
Тишина. Шаги удалились, вернулись. Дверь открылась. И свет, который она выпустила, был как бы клином: туманная, мучительная дымка, замутнявшая его чувства, вздрогнула и расступилась, цвет и контур, звук и запах вернулись к вещам.
— Мама!
— Я не хотела держать тебя за дверью, — она была босая. Ее выцветший желтый халат, потемневший от воды, прилип к груди и бедрам. — Но я торопилась как только могла. — С блестящих темных волос вода все еще стекала на полотенце вокруг шеи. Обычная бледность и гладкость ее шеи и лица светилась сквозь капли воды. — Что ты так смотришь? — она улыбнулась, плотнее запахнула халат и закрыла дверь.
— Это не важно, что я ждал, — он улыбнулся вслед за ней. Он чувствовал, как его смятенье постепенно сменяется покоем.
— Но ты набросился на дверь с таким бешенством, — засмеялась она. И прижав мокрые волосы к груди, она нагнулась и поцеловала его. Теплая, слегка пахнущая мылом влажность ее тела, невыразимо сладкая.
— Я так рада, что ты вернулся.
...Где отец? Дверь спальни была открыта. Никто нс лежал на кровати. Никого. Какая радость!
— Ты вся мокрая! — захихикал он вдруг, — и пол тоже!
— Да. Надо вытереть, — она подхватила мокрые волосы полотенцем. — Половина воды на полу. Я прямо кубарем выскочила из раковины. Не знаю, почему я так боюсь за тебя? — Она погрузила руку в раковину и вытащила пробку. Вода зашипела и забурлила. На фоне окна вырисовывались туманные контуры ее тела. Сквозь желтый халат на бедре и колене просвечивало розовое.
— Ну что, много ты увидел, катаясь на повозке?
Он резко мотнул головой.
— Нет? — ее улыбка угасла. — Почему такой поникший вид?
— Я ненавижу! Ненавижу! — это было все, что он мог сказать, не расплакавшись.
— Почему? — она посмотрела на него с удивлением. — Что случилось?
— Ничего. — (Нельзя говорить. Нельзя!) — Не понравилось, и все.
— Робкое сердечко! Я знаю. Но завтра ты не поедешь. Даже если этот молочник не поправится, кто-нибудь другой поедет.
— Никогда?
— Что никогда? Не поедешь?
— Да.
— Да, никогда, — она села, завернув полотенце смешным тюрбаном на голове. — Иди сюда.
Он неуверенно улыбнулся и подошел к ней. — Ты смешная.