– Милая, если дома что-нибудь случится, нам обязательно позвонят,— вкрадчиво сказала Паола.
Словно в подтверждение ее слов, телефон новоявленной сеньоры Брачо требовательно запиликал. Паулина судорожно выхватила из косметички захваченную предусмотрительной сестрой розовую "раскладушку" и непослушными пальцами принялась открывать ее, чувствуя, как оглушительно стучит в висках пульс, как вдруг Паола слегка сжала ее запястье и, игриво погрозив пальчиком, забрала телефон из рук.
–Это всего лишь Карлос-Даниэль, – равнодушно произнесла она, пожав плечами и, воодушевленно сверкнув глазами, добавила:
– Не бери. Пусть немного понервничает.
– Но как же...– Паулина, которой страх железной рукой сдавил горло, осеклась, судорожно глотая воздух.
– Чшшш...сестренка, не будь такой тревожной,–поморщилась женщина– Если случится что-то серьезное, мне позвонит Лолита.
Лолита? Паулине вдруг стало смешно от собственной недальновидности. Как она сразу не догадалась, что Паола не могла не предупредить об отъезде эту черноволосую болтушку, служившую ей верой и правдой задолго до того, как сама Паулина появилась в доме Брачо?
Чувствуя себя так, словно с души свалился огромный камень, мешающий спокойно дышать, Паулина рывком встала с дивана, и, подойдя к роялю, бережно провела ладонью по клавишам, словно здороваясь со старым другом.
– Ты играешь?
Дуглас, стоявший чуть в стороне, с интересом наблюдал за Паулиной, думая о том, сколько еще скрытых талантов хранит в себе эта женщина, в сердце которой сокрыты драгоценные россыпи.
– Немного, – Паулина смущенно улыбнулась и, увидев, что глаза обоих хозяев светятся любопытством, села за рояль и несмело взяла первый аккорд, отчего инструмент издал звук, напоминающий протяжный стон или вздох.
Женщина улыбнулась и, немного помедлив, заиграла вновь, но теперь из-под ее тонких пальцев лилась тихая, робкая мелодия, хрупкая, словно крыло бабочки, тонкая, будто вуаль из газовой ткани, и изящная, как тончайшее кружево, она завораживала и манила, окутывая слушателей невесомым покрывалом, сотканным из нежности и грусти. Казалось, что это не музыка, а облекаемая в звуки рояля душа, которая нежно шепчет о чем-то самом сокровенном, о чем-то, что нельзя сказать, потому что ни в одном языке мира не найдется нужных слов...
На мгновение музыка сделалась чуть более яркой, переливчатой и звонкой, отчего создалось ощущение, что тихий шепот души прервался радостной улыбкой, а потом затихла, издав чуть слышный вздох-аккорд, растворившийся в воздухе.
Все трое слушателей, включая неслышно подошедшего Браулио, благоговейно замерли, боясь даже дышать, чтобы не разрушить те тончайшие нити волшебства и умиротворения, которыми эта волшебная мелодия окутала их сердца.
– Вам... Не понравилось? – тихо спросила расстроенная Паулина, по-своему истолковав повисшую в воздухе тишину.
– Наоборот!– с жаром воскликнул первым пришедший в себя Дуглас– это было...
Он осекся, понимая, что не в силах подобрать подходящие эпитеты. Да и как подобрать их, когда душу переполняет такое благостное чувство, что кажется кощунством облекать его в пустые, ничего не значащие слова?
Однако Паулине достаточно было взглянуть на улыбающуюся близняшку, из глаз которой при этом градом катились слезы, чтобы понять все.
Прозрачные капли росы на загорелых щеках были ей дороже всяких похвал, ведь женщина прекрасно знала, как трудно растрогать язвительную в прошлом сестру.
Не любившая давать слабину на людях Паола встряхнулась, словно кошка, только что выбравшаяся из воды, и, гордо вскинув подбородок, продефелировала к роялю.
— Позволишь, милая?
— А, да-да, конечно!— Паулина суетливо вскочила со стула, уступая место сестре.
Паола тряхнула копной пышных каштановых волос, закрывающих уши и, усевшись за инструмент, начала играть ту же самую мелодию совсем по-другому. Теперь это была громкая, властная музыка, своей бравурностью больше напоминающая марш. Мелодия больше не шептала и не делилась сокровенным — она отдавала приказы, которые не подлежали обсуждению, отчего слушатели, на лицах которых читалось изумление, сами того не замечая, застыли по стойке смирно.
Не прекращая играть, женщина обернулась и, не сдержав самодовольной ухмылки, кивком головы подозвала успевшую сесть на диван Паулину, а когда та подошла, глазами попросила ее о чем-то.