Время шло, и Эдмундо уже начал забывать глаза цвета лесного ореха, когда его, как лучшего адвоката Мексики срочно вызвали в Мехико, чтобы защищать очередную богатую "деву в беде". Сначала он хотел отказаться, но что-то неодалимо тянуло его назад, на Родину. Плюнув на все и надеясь, что демоны прошлого уже не имеют над ним былой власти, адвокат Серано упаковал чемоданы и первым же рейсом прилетел в Мехико. И вновь стал подсознательно искать встречи с Паулиной, все свое свободное время проводя в ее любимых кафе или гуляя по парку в надежде хоть издали увидеть предмет своего обожания. Большего ему было не надо. Лишь один последний раз взглянуть издали на женщину с глазами олененка Бемби, и, убедившись, что она счастлива, исчезнуть из ее жизни навсегда.
Но, увидев ее и встретившись наконец взглядом с теми глазами цвета лесного ореха, каких не встречал больше ни у одной женщины мира, Эдмундо понял, что по-прежнему любит их обладательницу. И осознал, что она нужна ему, как воздух. Он наконец признался себе, что все это время не жил, а лишь существовал, выживал в подсознательном ожидании новой встречи. Теперь, когда эта встреча состоялась, Эдмундо понял, что больше не сможет быть вдали от Паулины. Ему хотелось просто быть ей другом, быть рядом с ней, чтоб слушать звонкий голос, видеть очаровательную улыбку и иметь возможность украдкой тонуть в глубине бездонных глаз теплого чайного цвета.
Вконец измученный воспоминаниями адвокат наконец заставил себя отрешиться ото всего и погрузился в тяжелый беспокойный сон, перед этим твердо решив утром нанести визит вежливости в дом Брачо.
***
Эстефания стремительно влетела в комнату и, заперев дверь на ключ, уставилась на фотографию полным ненависти взором. Хотелось смять ненавистный теперь снимок, разорвать его на мелкие кусочки или просто сжечь и пеплом развеять по ветру, чтоб и следа не осталось. Останавливало ее от этого шага лишь маячившее где-то на задворках сознания понимание того, что этот выцветший прямоугольник, очевидно, дорог матери, раз та хранила его столько лет. Стиснув зубы, женщина швырнула фотографию на трюмо и в исступлении рухнула на кровать, сжавшись в комок и обхватив колени руками. Ее трясло, как в лихорадке, слезы ручьем бежали по лицу, а в голове рефреном звучало только одно: "если бы не близняшки, все могло быть иначе". Эстефания закрыла глаза, и в сознании вновь вспыхнула картинка, за которую она так цеплялась в детстве и которую каждую ночь представляла себе перед сном.
Мама (у которой в фантазиях маленькой Стефани никогда не было четкого образа, лишь добрые глаза "как у няни Феде" и ласковая улыбка) что-то вяжет, позвякивая спицами, и чуть снисходительно наблюдает за тем, как папа (у которого так же не было четкого образа, но Стефани думала, что он очень сильный и добрый) играет с малышкой Стефани в лошадку, которая, возмущенно фыркая, все же исполняет команды маленькой наездницы.
Выныривая из уютного мирка собственных мечтаний, Эстефания еще несколько минут тихо плакала, понимая, что этого никогда не будет просто потому, что ни мамы, ни папы у нее нет.
В один из таких вечеров в комнату ворвался услышавший всхлипы Карлос-Даниэль с рогаткой в руках и, встав в воинственную позу, нацелился на Стефани.
— Ты сдурел?! — буркнула девочка, у которой от удивления мгновенно высохли слезы и чуть приоткрылся рот.
— Я Робин-Гуд! Пришел спасать тебя от злого дракона, прекрасная принцесса! — гордо выпятил грудь мальчик и вдруг тихо ойкнул, ощутив, как кто-то схватил его за шиворот.
Медленно повернув голову, Карлос встретился взглядом с льдисто-голубыми глазами, гневный прищур которых не сулил ему ничего хорошего, и нервно сглотнул.
— Пойдем, герой, расскажешь злому дракону, кто разбил окно в гостиной, — строго сказала Пьедат, поджав губы, и потащила упирающегося внука к выходу.
Провожая резко погрусневшего брата и бабушку взглядом, Стефани все же не сдержалась и прыснула со смеху, а успевший заметить это Карлос шутя погрозил ей кулаком.
Девочка выдохнула, радуясь, что старший брат не стал бередить ей душу расспросами и пообещала себе впредь быть осторожнее. Однако трудно ожидать чудес сдержанности от пятилетней девочки, поэтому на следующий вечер ситуация повторилась, но теперь слезы ее увидел Родриго, пришедший перед сном рассказать ей очередную историю про Крылатика. Увидев красные от слез глаза сестренки, Родриго начал расспрашивать о причинах, и Эстефания в конце-концов не выдержала и рассказала ему все, понимая, что ее детских актерских способностей явно недостаточно чтобы водить за нос шестнадцатилетнего юношу, казавшегося малышке ужасно взрослым и серьезным. Правда рассказ адресовался не столько ему, сколько дракону Крылатику, который, по словам Родриго, сидел под кроватью и внимательно слушал свою маленькую хозяйку.
— Мы с дракошей что-нибудь придумаем, — пообещал старший брат, внимательно выслушав малышку, и озорно подмигнул.
На следующее утро в комнату Эстефании вошел...конь. Точнее, Родриго, прикинувшийся лихим скакуном. Не успевшая толком проснуться девочка удивленно терла глазки, а когда "скакун" начал нетерпеливо фыркать и выразительно коситься на наездницу, забралась ему на спину и весело гикнула.
Целый час Родриго катал на себе младшую сестренку, заливающуюся смехом.
Надо сказать, к делу старший брат подошел творчески, в результате чего конь из него получился знатный. Юноша фыркал и ржал, подражая лошади, и даже пару раз лягнул стул для достоверности. Так у малышки Стефани в семье Брачо появилась еще одна традиция: ежедневные игры в коня.
Став старше, Стефани научилась вязать на спицах, решив, что в будущем станет для своих детей той "ласковой мамой с вязанием в руках", о которой когда-то мечтала она сама. И вот теперь выясняется, что все, о чем она мечтала, сбылось у ее сестры- святоши. Пусть Паулина не росла в богатом доме, но у нее было детство. Ее на ночь целовал отец, а не братья, а слезы ей вытирали ласковые руки матери, а не заботливой няни. Стефани обожала братьев, заменивших ей отца и безмерно любила Феделину, и все же не могла отделаться от ощущения, что у нее украли семью и детство, от чувства, что ее жизнь могла бы сложиться совсем иначе.