Утро, как назло, выдалось солнечным, и этот яркий свет вкупе с заливистым щебетом птиц неимоверно раздражали. Поняв, что в таком взвинченном состоянии она вряд ли уедет дальше ближайшего дерева или фонарного столба, Эстефания лихо крутанула руль и направилась в расположенную неподалеку церковь, надеясь, что в Доме Божьем она сможет окончательно разобраться в себе.
В церкви было безлюдно, если не считать седого священника лет шестидесяти в черной рясе, стоявшего за амвой* и размышлявшего о чем-то своем. Эстефания неслышно вошла в храм и, окунув пальцы левой руки в сосуд со святой водой, благоговейно перекрестилась, после чего, как и положено добропорядочной католичке, преклонила колени перед дарохранительницей**.
Почему-то стало совестно оттого, как давно она не посещала это святое место. Словно бы за всеми заботами забыла о своем "втором доме", как Стефани всегда называла церковь.
На глаза навернулись слезы. Всхлипнув, женщина подошла к статуе Девы Марии и вновь опустилась на колени, молитвенно сложив руки и с надеждой вглядываясь в совсем юное лицо Святой, на котором была безмерная печаль.
— Пресвятая Дева, направь на путь истинный заплутавшую во тьме рабу твою, на тебя уповаю... защиты и милости прошу... — одними губами прошептала Эстефания, уже не пытаясь сдержать слез, хлынувших из глаз сплошным потоком.
Когда разговариваешь с Богом, время будто перестает существовать. Есть только ты и тот печальный лик, что смотрит прямо в душу.
Эстефания точно не знала, сколько времени она провела вот так, стоя на коленях и безмолвно беседуя с Мадонной, однако
когда женщина с трудом поднялась и, всхлипнув в последний раз, вытерла ладонями заплаканное лицо, ей показалось, будто с души сняли тяжелый камень, мешающий дышать. Улыбнувшись уголками губ, Эстефания подошла к священнику и кротко опустила очи долу:
— Падрэ, мне нужен ваш совет...
— Я слушаю, дочь моя.
Мягкий грудной голос священника успокаивал, а в глазах цвета изумруда плескалось такое тепло и понимание, что Эстефания сама не заметила как спокойно и без эмоций рассказала ему все. О Вилли и новообретенных сестрах, о своих страхах, сомнениях и терзаниях. Все, что занимало ее мысли в последнее время.
— Понимаете, падрэ, я боюсь... — тихо закончила она, нервно ломая пальцы.
— Чего же? — ласково спросил священник, до этого ни разу не перебивший ее и не уточнивший что-либо.
— Боюсь, что не смогу полюбить сестер или что они, ставшие уже единым целым, будут считать меня чужой, лишней... — сокрушенно призналась женщина и спрятала лицо в ладонях. Боюсь, что предаю братьев этими тайными встречами с Вилли...
— Любовью нельзя оскорбить и любовью нельзя предать, — возразил священник. — слушай свое сердце, дочка. А с сестрами насколько я понял вы и прежде были дружны.
— В последнее время мы и впрямь стали очень близки, — осторожно признала Эстефания.
— Если ты не можешь сразу принять их как своих сестер, начни с малого и прими как подруг, — улыбнулся падре. — ведь они, судя по твоим словам, дороги тебе. Так зачем рушить дружбу?
Лицо Эстефании просветлело. Женщина почтительно поцеловала руку священника и вышла из церкви, блаженно зажмурившись и подставив лицо солнечным лучам. Постояв так некоторое время, посмотрела на часы и, спохватившись, поехала туда, куда направлялась без малого четыре часа назад.
***
Обведя взглядом пустующие столики, Вилли вздохнул и сонно потер глаза.
Хотя стрелка часов медленно подползала к одиннадцати, и кафе уже пару часов как работало, клиентов все еще не было.
Мужчина вздохнул и сделал радио чуть погромче, надеясь, что музыка хоть немного его взбодрит.
— Всё еще никого нет? — хорошенькая черноволосая официантка лет двадцати подошла к барной стойке и оперлась на нее рукой, машинально выбивая дробь. — Мда-а...не густО...
Девушка немного помолчала, а потом бодро воскликнула, грассируя и сильно путаясь в ударениях:
— Ну ничего, зато есть времЯ выпИть чашЕчку кофЭ!
Вилли не смог сдержать улыбки. Ему нравилась эта девчушка с жутким французским акцентом, придававшим ей особый шарм, и неубиваемым жизнелюбием. Было в ней что-то удивительно теплое, солнечное, что-то такое, отчего самый закоренелый пессимист, поболтав с ней пару минут, понимал, что жизнь прекрасна.
— Тебе как обычно, Жюли? — спросил мужчина, поворачиваясь к ней спиной и включая кофе-машину.
— Oui, Guigui*** — девушка зевнула — крепкИй черный кофЭ без сахара и молОка.
Вилли, на которого внезапно нахлынули воспоминания, скривился, пользуясь тем, что девушка не видит его лица.
В один из тех дней, когда Вилли как обычно пришел к дону Пабло, чтобы позаниматься, в котельную прибежал серый пудель, да так там и остался, получив от сердобольного истопника дона Пабло забавную, как ему казалось, кличку Гиги. Вскоре выяснилось, что Гиги — вовсе не пудель, а пуделиха, которая, к тому же, не блещет умом. Но собака была очень доброй и ласковой, поэтому все окрестные дети да и сам дон Пабло не чаяли в ней души.
Несмотря на любовь к животным в целом и к той пуделихе из детства в частности, Вилли совсем не хотелось, чтоб его называли Гиги.
— Слушай, — как можно мягче начал мужчина, резко развернувшись и поставив на барную стойку кружку с кофе-американо, — Жюли, я все хочу спросить: долго еще ты меня будешь называть этой собачей кличкой?
Кукольное личико Жюли вытянулось от изумления, а большие глаза стали просто огромными.
Испугавшись, что ненароком обидел это прелестное создание, Вилли поспешил объясниться.
Внимательно выслушав собеседника, девушка рассмеялась, и этот звонкий смех, напоминающий звон колокольчика, был настолько искренним и заразительным, что Вилли тоже не смог устоять и расхохотался.
Молодые люди были настолько
поглощены внезапно накрывшим их с головой весельем, что не заметили женщину в черном, камнем застывшую на пороге и наблюдавшую за ними сквозь толстые стекла округлых очков.
Опомнившись, Стефани, так некстати решившая проведать мужа, попятилась и спешно покинула кафе, оставшись незамеченной.
***