Ко всему прочему, теперь голову вполне мог найти кто-то, помимо Шоджи, и, стало быть, гонорар грозил от него уплыть. Он, конечно, сам был виноват — следовало раньше наведаться к Хотэко. Но теперь ничего не попишешь — оставалось лишь надеяться на удачу.
Шоджи достал записную книжку, листок, ручку, налил из термоса кофе, раскусил спичечную головку и приготовился к терпеливому ожиданию.
Квадратный зал площадью в сотню метров освещали только свечные фонари, расставленные вдоль стен. Пол устилали плетёные циновки. На каменных стенах дрожали тени, причудливо изгибались чёрные силуэты. В воздухе пахло горячим воском, пылью и благовониями.
Одетые в кимоно люди стояли, образуя в центре проход, ведущий к возвышению наподобие алтаря. Там Эйко увидела одетого в красное Озему Канэко, похожего в просторных одеждах на гигантский пеон, а рядом с ним — двух девушек.
Стараясь не глядеть по сторонам, Эйко медленно двинулась по проходу. Ноги дрожали, кончики пальцев похолодели. Было почти так же страшно, как в склепе на кладбище. Подняв голову, девушка встретила пристальный взгляд Канэко, вперившего в неё свои магнетические глаза. Они притягивали так, что у Эйко перехватило дыхание, и она невольно ускорила шаги.
Подойдя к возвышению, остановилась и низко поклонилась.
— Ближе! — тихо подсказал Канэко.
Голос старейшины словно вливался прямо в уши, минуя пространство.
Эйко поднялась по ступенькам и встала в шаге от кэндзя. Она чувствовала, что её колотит, но ничего не могла поделать.
Здесь запах благовоний был особенно силён, а от сотен свечей шёл настоящий жар. Глаза заслезились, и всё вокруг подёрнулось влажным туманом.
Одна из девушек протянула Канэко золотую чашу, наполненную густой синей жидкостью, и он, смочив в ней два пальца, начертил на лбу Эйко иероглиф. От снадобья сильно пахло пряностями и специями, сочетание которых превращалось в удушливую вонь. Эйко едва удержалась, чтобы не поморщится.
— Протяни руки! — велел Канэко.
Он нанёс на ладони девушки иероглифы, и Эйко почувствовала лёгкое жжение. У неё на глазах знаки вспыхнули багровым светом, и от них пошёл такой запах, что девушка покачнулась, едва сдержав тошноту.
— Кава-Мидзу — это смерть! — заговорил Канэко, глядя Эйко в глаза.
Огромная алая фигура слегка дрожала и расплывалась по краям.
— Смерть! — глухо повторил хор стоявших в зале.
— Кава-Мидзу течёт в дзигоку, где души мучаются вечно! — провозгласил Канэко на тон громче.
— Вечно! — отозвались члены клана Ки-Тора.
Эйко слушала, дрожа всем телом. Перед глазами у неё мелькали чёрные и багровые всполохи, она испытывала холод, растекающийся по рукам и ногам, а ощущение того, что за её спиной стоят, опустив головы, настоящие маги, легендарные ямабуси, вызывало головокружение.
— Кава-Мидзу — как зверь, которого нужно укротить, — продолжал Канэко, делая паузы, чтобы дать собравшимся возможность повторять последние слова. — Она поглотит тебя, если ты дашь слабину. Кава-Мидзу — это мрак и ужас, бесконечное страдание! Готова ли ты породниться с ним?! — Канэко замолк, сверля Эйко горящим взглядом.
В зрачках старейшины появилось багровое сияние. Оно быстро расширялось, пока не заполнило не только радужную оболочку, но и белок. Теперь Канэко Озему походил на демона из фильма ужасов.
— Готова! — одним губами прошептала Эйко.
— Наша философия заставляет нас двигаться в общем потоке, помогая тем, кто идёт рядом с нами. Мы пользуемся властью, которую получаем от Кава-Мидзу, чтобы поддерживать гармонию — как завещали нам предки. Готова ли ты разделить наш путь?
— Готова! — ответила Эйко, честно пытаясь понять, что говорит Канэко.
— Мы помним, что значение имеет не вершина горы, а восхождение на неё, ибо после того, как подъём закончен, дорога лежит только вниз. Мы же — сторонники вечного движения наверх. Готова ли ты отказаться от триумфа во имя бесконечного путешествия?
В этом Эйко уверена не была. Но размышлять было некогда: Озему Канэко ждал, и Эйко кивнула.
— Готова! — выдохнула она, словно ныряя в ледяную прорубь.
— Тогда испей Хоноо-Идзуми! — с особой торжественностью провозгласил старейшина.
Вторая девушка подала ему вырезанную из чёрного камня чашу, украшенную барельефами переплетающихся демонов, и он протянул её Эйко.
Девушка припала губам к дрожащей, как ртуть, жидкости и сделала небольшой, осторожный глоток. Вкуса она не ощутила. Канэко не отнял чаши, и девушка отпила ещё.
— Довольно, — решил старейшина, возвращая сосуд девушке слева.
Эйко почувствовала, что голова у неё закружилась. В висках запульсировало, кожа покрылась мурашками. Девушка пошатнулась, но чьи-то сильные руки подхватили её, не давая упасть. Снизу живота подступала тошнота, однако почему-то Эйко не сомневалась, что это ложный позыв. Кости у неё заныли, мышцы напряглись и окаменели, череп сдавило невидимыми тисками так, что перед глазами поплыл чёрный туман.