— Ледосраные камни!
— Это не камни, — Степаныч нервно оглядывался. — Это кости. Старые. Тех, кто не дошел.
Лазарь поднял «камень». Действительно — череп. Маленький, детский. С дыркой во лбу.
— Мило, — он отшвырнул находку. — И много тут таких?
— Чем ближе к владениям Чернобога, тем больше. Некоторым везет — доходят и становятся его слугами. Некоторым не везет — становятся дорожным покрытием.
Они шли уже несколько часов после привала. Пейзаж менялся — черная земля сменилась серым песком, потом острыми камнями. Теперь под ногами хрустели кости вперемешку со льдом.
Лазарь отстал на пару шагов, стянул перчатку. Кожа на запястье просвечивала — видны были вены. Голубые, как замерзшие ручьи.
Быстро натянул перчатку обратно.
— Док, не копайся! — крикнул Гордей.
— Иду, иду!
Догнал брата, пристроился рядом. В кармане лежали два черных пера Гамаюн — одно из дома, второе от Корочуна. Интересно, сколько их нужно собрать, чтобы птичка соизволила показаться?
— Куда вообще идем? — спросил он у Степаныча.
— К воротам Чернобога. Через Ледяные Пустоши.
— Звучит весело. Что там?
— Там вообще ничего. Только лед и... отражения.
— Отражения? — насторожился Гордей. — Мара?
— Хуже. Место, где она родилась. Первое зеркало Нави.
Впереди забрезжил странный свет. Не теплый огонь костра, не холодное сияние мертвых звезд. Что-то среднее — как свет от экрана телефона в темной комнате.
Они вышли на берег озера.
Если это вообще было озеро. Идеально круглая поверхность, гладкая как полированное стекло. Ни ряби, ни отражения неба. Только странное внутреннее свечение.
— Стойте! — Степаныч схватил братьев за плечи. — Не подходите!
— Что это? — Лазарь прищурился.
— Зеркало Истины. Или Лжи. Зависит от того, что ты хочешь увидеть.
— И в чем подвох?
— В Нави нет простых зеркал. Есть только ловушки, которые притворяются зеркалами. — Степаныч нервно сжимал флягу. — Если увидишь в отражении себя — отвернись. Если отражения нет — беги.
— А если увидишь себя, но не совсем себя?
— Тогда ты уже в ловушке.
Гордей проверил двустволку.
— В обход можно?
— Дней десять пути. Через земли Костяного Пастуха. Он коллекционирует черепа. Живых.
— Ну, значит, прямо.
— Стой! — Степаныч попятился. — Туда даже мёртвые не лезут!
— Ничего не будет, — Лазарь шагнул к кромке воды. — Смотрите.
— Док, нет!
Но было поздно. Лазарь машинально глянул вниз. И увидел отражение.
Себя. Но здорового. Без синих ногтей, без ледяных вен под кожей. Обычного Лазаря Морозова, каким он был месяц назад.
— Гор, смотри! — он обернулся к брату. — Я здоровый!
— Лазарь, отойди от воды!
— Да погоди ты! Смотри — никакого льда!
Он потянулся к отражению. Кончики пальцев коснулись поверхности.
Озеро дрогнуло. Рябь пошла кругами от точки касания. И в этой ряби Лазарь увидел не одно отражение — сотни. Тысячи версий себя. Здоровых, больных, молодых, старых, живых, мертвых.
А потом лед под ногами стал жидким.
— Твою ж...
Провалились оба. Гордей успел схватить брата за шиворот, но поздно — озеро уже засасывало их, как голодный рот.
— Держитесь! — Степаныч бросился к краю, протянул руку.
Но его пальцы прошли сквозь братьев, словно те были миражом.
— Мертвые не отражаются правильно! — крикнул он вслед. — Не верьте им! Это Мара!
Темнота сомкнулась.
***
Падение было недолгим, но приземление — мягким. Слишком мягким. Лазарь ожидал удара, боли, хруста костей. Вместо этого — словно упал на перину.
Открыл глаза.
Коридор из зеркал. Бесконечный, уходящий в обе стороны. Стены, пол, потолок — сплошные отражающие поверхности. В каждой — он, но разный. Здесь улыбается, там хмурится, тут машет рукой.
— Гор? — голос отразился эхом, вернулся искаженным. — Гор, ты где?
— Здесь, — братский голос звучал приглушенно, словно через стену. — Не двигайся. Я иду к тебе.
Лазарь замер. В зеркалах его отражения тоже замерли. Почти все. Одно — в дальнем конце коридора — продолжало идти.
— Эй! — крикнул Лазарь. — Стоять!
Отражение обернулось. Улыбнулось. И исчезло за поворотом.
— Ах ты...
Шаги Гордея приближались. Наконец старший брат вывернул из-за угла. Двустволка наготове, лицо напряжено.
— Док, ты цел?
— Вроде да. Только... — Лазарь огляделся. — Где мы?
— Судя по декору — внутри Мары. Или того, что от нее осталось.
— Разве мы ее не убили?