Стены сужались, потом расширялись. Символы-снежинки давали достаточно света, чтобы не споткнуться. С каждым шагом их становилось больше — целые созвездия родовых знаков.
— Смотри, — Гордей указал на особенно большую снежинку. — Тут дата. 1812 год.
Лазарь хмыкнул, но промолчал.
Запах менялся. Наверху пахло Навью — гнилью, тленом, безнадежностью. Здесь пахло... старым домом. Пылью, воском свечей, полированным деревом. Как у деда в кабинете.
— Чуешь? — Лазарь принюхался.
— Ага. Домом пахнет.
— Каким еще домом? Мы же под землей. В мире мертвых.
— Все равно. Домом.
Лестница кончилась внезапно. Последняя ступень — и огромный зал. Круглый, с высоким куполом. Но главное — стены.
Портреты. Сотни портретов в тяжелых рамах. Мужчины, женщины, дети. Все со светлыми глазами, все с той особой печатью в лице — Морозовы. Безошибочно узнаваемые.
В центре зала — саркофаг. Черный, массивный, без украшений. Только одна снежинка на крышке. Первая. Идеальная.
— Ни фига себе семейный альбом, — присвистнул Лазарь.
Он подошел к ближайшему портрету. Мужчина в военном мундире времен Александра I. Усы закручены, взгляд строгий.
— «Федор Кузьмич Морозов, 1778-1815», — прочитал Лазарь табличку. — Умер под Ватерлоо? Но это же...
Портрет моргнул.
Лазарь отскочил, вскидывая Глоки.
— О! — портрет улыбнулся. Усы дернулись вверх. — Живые! Наконец-то!
— Э...
— Отлично! — Фёдор в портрете заёрзал, поправляя мундир. — Мы за вами с рождения следим! Я — дядя Фёдор, между прочим!
— Из Простоквашино? — Гордей опустил двустволку. — Или...
— Который с Наполеоном договаривался! — дядя Федор гордо выпятил грудь. — Хорошая была идея! Почти получилось!
Другие портреты начали оживать. Шевелились, поворачивали головы, перешептывались.
— Это они?
— Точно они!
— Какие выросли!
— А младшенький весь в пра-пра-прадеда!
— Неправда, он в меня! — возмутился женский голос.
Братья стояли в центре зала, окруженные говорящими портретами предков. Ситуация была настолько абсурдной, что даже не страшной.
— Тишина! — гаркнул дядя Федор. — Дайте пацанам освоиться! Вы тут первые живые за... сколько там? Двести лет?
— Триста! — крикнул кто-то сверху.
— Пятьсот! — возразили снизу.
— Да какая разница! — дядя Федор повернулся к братьям. — Главное — вы здесь. Живые. С кровью в жилах и воздухом в легких!
— Пока что, — пробормотал Лазарь, разглядывая свои синеющие ногти.
— Что? — переспросила пожилая женщина в кокошнике. — Что значит «пока»?
— Не важно, — быстро сказал Гордей. — Скажите лучше, где наш дед? Мы его ищем.
Портреты замолкли. Переглянулись — насколько это возможно для нарисованных лиц.
— Дед... — дядя Федор погрустнел. — Вы про Дияда? Он того...
— Мертв?! — Лазарь шагнул вперед.
— Не-не-не! Не мертв! Но и не жив. Сложно объяснить.
— А ты попробуй, — Гордей скрестил руки. — У нас время есть.
— Времени как раз нет, — вмешалась женщина в кокошнике. — Я ваша прабабка Аксинья, кстати. Очень приятно наконец познакомиться!
Она кокетливо улыбнулась. Для женщины, умершей триста лет назад, выглядела неплохо. На портрете.
— И почему времени нет? — спросил Лазарь.
— Потому что он просыпается, — Аксинья указала на саркофаг. — Первый. Праотец. Тот, кто начал всё это.
— Что? Проклятие?
— Не проклятие, милый. Договор. Мы сами выбрали. Каждый Морозов выбрал. Кроме...
Она осеклась. Портреты снова замолкли.
— Кроме кого? — настойчиво спросил Гордей.
— Кроме Молчальника, — тихо сказал дядя Федор. — Но о нем не говорят. Он... выбрал иначе.
В дальнем углу висел портрет в простой раме. Мужчина в монашеской рясе. Глаза закрыты, губы сжаты. Он не шевелился, как остальные.
— Ладно, потом разберемся, — Лазарь покрутился на месте. — Аксинья. Аксинья, которая продавала морозные поцелуи?
Прабабка расцвела.
— Ах, ты знаешь! Какой умница! Да, продавала. Лучший товар в Москве был! Купцы в очередь стояли!
— Морозные поцелуи?
— Ну да! — она захихикала. — Поцелую — сердце на час замерзает. Жена кокетку подошлет, а муж — холоден! Никакие прелести не помогут! Удобно!
— И часто целовала? — ухмыльнулся Лазарь.
— Ой, мальчик! — Аксинья игриво махнула нарисованной рукой. — Триста поцелуев в день бывало! Губы потом неделю болели!
— Аксинья, не развращай молодежь! — возмутился бородатый мужик в кафтане. — Я ваш прапрадед Кузьма, кстати. Строгих правил придерживаюсь!
Он грозно посмотрел на Лазаря.