Братья переглянулись. Они искали ответы о древнем зле, а нашли... склочных родственников на стенах.
— Так, — Гордей поднял руку. — Хватит. Где наш дед?
— У Чернобога, — ответил дядя Федор. — Но это вы и так знаете. Важнее другое.
— Что?
— Зачем он ему нужен.
Дядя Федор замялся. Портреты снова притихли.
— Ну? — поторопил Лазарь.
— Ритуал. Чернобог хочет сломать печати между мирами. Все семь. А Дияд — ключ к первой. Славянской.
— Почему именно наш дед?
— Потому что он Дед Мороз. Настоящий. В нем сила всего рода. Всех поколений. Если Чернобог вскроет его, как консервную банку...
— Печать падет, — закончила Аксинья. — И тогда... тогда лучше бы миру сгореть.
— Что за печатями? — спросил Гордей.
Молчание. Даже нарисованные глаза отводили взгляд.
— Мы не знаем, — наконец признался дядя Федор. — Первый знает. Но он... спит. Уже тысячу лет спит.
Все посмотрели на саркофаг.
— Может, разбудить? — предложил Лазарь.
— Нет! — портреты заговорили хором.
— Почему?
— Потому что... — Аксинья замялась. — Он проснется сам. Когда почует живую кровь рода. А это значит...
Саркофаг дрогнул.
— Блин, — выдохнул Лазарь.
Крышка медленно, со скрипом тысячелетнего льда, начала сдвигаться.
***
Температура упала мгновенно. Не просто холод — абсолютный ноль души. Братья инстинктивно сдвинулись плечом к плечу.
Портреты замолкли. На лицах — страх? Благоговение? Что-то среднее.
Крышка сдвинулась полностью. Из темноты саркофага поднялась рука. Потом вторая. Костлявые пальцы вцепились в края, подтягивая тело.
Первый Морозов явился миру.
Он был... красив. Жуткой, нечеловеческой красотой. Полупрозрачный, словно вырезан из древнего льда. Сквозь тело просвечивали звезды — но не звезды Нави. Другие. Старше. Холоднее.
Волосы — белый шелк до плеч. Глаза — пустоты, в которых кружились снежинки. Одежда — или то, что от нее осталось — держалась скорее по привычке, чем по необходимости.
Он встал. Неловко, словно вспоминая, как работают суставы. Где ступала его нога, камень покрывался узорами — не просто инеем. Рунами. Древними, дышащими силой.
— Наконец-то... — голос как скрип ледника. — Живые. Теплые. С кровью в жилах.
Он шагнул из саркофага. Движение породило волну холода. Братьев качнуло, но устояли.
— Вы... мои?
— Да, — ответил Гордей. — Я Гордей. Это Лазарь. Мы твои... потомки.
— Потомки... — Первый наклонил голову, изучая их. — Да. Вижу кровь. Вижу лед. Вижу... проклятие.
Он поднес руку к лицу. Пальцы дрожали.
— Я пытаюсь вспомнить... — в голосе появилось что-то похожее на боль. — Когда я был как вы. Живой. Теплый. Я любил... что-то. Кого-то. Женщину? Детей? Но лица стерлись. Имена — лед. Только долг остался. Вечный. Холодный.
— Мы напомним, — тихо сказал Лазарь. — Если нужно.
Первый посмотрел на него. В пустых глазах мелькнуло... удивление?
— Напомните? Вы не можете напомнить то, чего не знали. То, что даже я забыл.
— Можем попробовать.
— Попробовать... — Первый почти улыбнулся. Губы треснули от движения. — Давно я не слышал этого слова. У мертвых не бывает попыток. Только результат или забвение.
Он прошел мимо братьев. Портреты на стенах склонили головы — даже дядя Федор притих.
— Смотрите, — Первый подошел к дальней стене. — История нашего рода. Нашего... выбора.
Взмах руки — стена ожила. Не портреты, а сама стена. Превратилась в движущуюся фреску.
Деревня. Маленькая, деревянная. Люди лежат на улицах. Мертвые, почерневшие. Чума.
— Первая чума, — голос Первого был бесстрастен. — Половина Руси вымирала. Я был знахарем. Травы, заговоры, молитвы. Всё без толку. Дети умирали на руках матерей. Матери — на глазах мужей. Целые семьи за ночь.
Картина сменилась. Молодой мужчина — живой Первый — стоит на коленях среди трупов. Кричит в небо.
— Я молил всех богов. Старых, новых, забытых. И они услышали.
Новая картина. Фигуры из тьмы. Не люди, не боги. Что-то другое.
— Те, кто старше богов. Первородные. Они предложили договор.
— Какой? — спросил Гордей.
— Простой. Мы, Морозовы, становимся вечными стражами. Охраняем границу между мирами. Не даем древнему злу прорваться. Взамен — сила. Сила льда, сила зимы. Сила остановить смерть.
— И ты согласился.
— Я согласился. — Первый повернулся к ним. — И знаете что? Я спас деревню. Остановил чуму. Дал людям еще сто лет жизни.
— Какой ценой?
— Правильный вопрос. — Теперь Первый точно улыбался. Страшно улыбался. — Ценой было всё. С каждым поколением мы теряем часть души. Сначала тепло. Потом эмоции. Потом память. В конце остается только долг. И лед.