Лазарь машинально потер руку. Под перчаткой кожа была холодной. Мертвой.
— Это обратимо? — спросил он.
— Нет.
Простое слово упало как приговор.
— Но... — начал Гордей.
— Нет «но», — отрезал Первый. — Это путь Морозовых. Мы стражи. Мы жертва. Мы...
Он осекся. На фреске появилась новая картина. Ритуал создания первой печати. Морозовы стоят в кругу, но есть еще одна фигура.
Девочка. Лет десяти, с венком из снежинок на голове.
— Кто это? — Гордей подошел ближе.
Первый долго молчал. Потом прошептал.
— Жертва, что пошла дальше стражей.
— Объясни.
— Печать требовала невинность. Чистую душу, не тронутую злом. Я хотел использовать... не важно. Она вызвалась сама. Сказала — «Я помогу дяде». И шагнула в круг.
— Что с ней стало?
— Печать взяла ее. Полностью. Но не убила. Она... родилась заново. Внутри печати. Стала ее частью. Не Морозова, но связанная с нами навечно.
— Снегурочка? — выдохнул Лазарь.
— Не называйте ее так при встрече, — предупредил Первый. — Она больше не помнит детских имен. Только холод. Только долг. Как и я.
Фреска погасла. Стена снова стала стеной.
— Покажи мне свои руки, — вдруг сказал Первый Лазарю.
— Зачем?
— Покажи.
Лазарь неохотно стянул перчатки. Синие ногти. Прозрачная кожа. Ледяные вены под ней.
Первый присвистнул. Звук был как ветер в пещере.
— Быстро. Очень быстро. Сколько тебе?
— Двадцать шесть.
— А изменения начались...
— Месяц назад. Может, два.
— Невозможно. Обычно десятилетия уходят. Ты что-то пробудил. Или кто-то пробудил в тебе.
— Чернобог, — сказал Гордей. — Он забрал деда. Мы идем за ним.
Первый замер.
— Чернобог взял Дияда? Живым?
— Да.
— Тогда времени меньше, чем я думал. Если он начал ритуал...
— Какой ритуал? — Лазарь надел перчатки обратно.
— Слияния. Он хочет вскрыть Дияда, как сосуд. Выпустить всю силу рода. И направить ее на печать.
— И что тогда?
Первый подошел к братьям. Вблизи было видно — он действительно прозрачный.
— Тогда выйдет то, что мы сторожим тысячу лет.
— Что именно?
— Не «что». «Не-что». — Первый выбирал слова. — То, чего не должно быть. Антисущность. Отрицание самой идеи существования. Если оно вырвется... мир не погибнет. Хуже.
— Что может быть хуже гибели?
— Мир вывернется наизнанку во времени. Прошлое станет будущим. Мертвые — не родившимися. Живые застрянут между. Реальность... сломается. Как зеркало. На миллиарды осколков. И в каждом — своя извращенная версия бытия.
Братья молчали, переваривая услышанное.
— И мы это сторожим, — наконец сказал Гордей.
— Да.
— Тысячу лет.
— Да.
— Теряя души.
— Да.
— Зачем? — вдруг спросил Гордей. — Если мы становимся бездушными, то кого защищаем? Для чего?
Первый моргнул. Первый раз за тысячу лет.
— Я... я не помню. Когда-то знал. Когда-то это было важно. Но теперь...
— Теперь ты просто страж. Без причины. Без цели. Просто потому что «надо».
— Старший брат обязан защищать младшего, — вдруг сказал Первый. — Даже ценой души.
— Или особенно если слаб, — ответил Гордей. — Но не прятать правду. Не лгать ради защиты.
— Правда убивает быстрее холода.
— А ложь убивает то, ради чего стоит жить.
Первый наклонил голову.
— Интересная философия. Ошибочная, но интересная.
— Знаешь, что страшнее бездушного стража? — Гордей шагнул ближе.
— Что?
— Брат, который стал им и не заметил.
Тишина. Даже портреты затаили дыхание.
Потом Первый рассмеялся. Звук был как лавина — начался с хихиканья, перерос в хохот. Ледяные слезы покатились по прозрачным щекам.
— Тысячу лет... — он задыхался от смеха. — Тысячу лет никто не спорил со мной! Все только кланялись! «Да, Первый!» «Как скажете, Первый!» А ты... ты, щенок, смеешь учить меня жизни!
— Не жизни. Смерти. Ты же мертв.
— Все мы мертвы, мальчик. Просто некоторые еще не знают об этом.
Смех стих. Первый вытер слезы — на пальцах остался иней.
— Хорошо. Вы не хотите быть стражами. Что вы хотите?
— Спасти деда, — просто ответил Лазарь.
— И всё?
— Для начала.
— А печати? А долг рода?
— Разберемся по ходу.
— «Разберемся по ходу», — повторил Первый. — Боги, какие же вы молодые. Глупые. Наивные.
— И живые, — добавил Гордей.
— Да. И живые. Пока.
Он прошел к портрету монаха. Тот по-прежнему не двигался.
— Знаете, кто это?