Она осеклась. Древнее лицо на миг стало детским — растерянным, испуганным.
— Которую Первый отдал печати, — закончил Гордей тихо. — Чтобы спасти других.
Снегурочка отвернулась. Плечи мелко дрожали.
— Тысяча лет. Я сторожу границу тысячу лет. И каждый день... каждый день вспоминаю. Как звали. Как пахло в деревне хлебом. Как мама... нет. Нельзя. Если вспомню всё — сломаюсь. А я не могу сломаться. Долг.
— К черту долг, — рыкнул Лазарь.
Она обернулась. В глазах — удивление.
— Что?
— К черту долг, если он требует забыть, кто ты. Мы вот помним. И мама была пьяницей, и отец умер из-за проклятия, и дед сейчас в лапах психа. Больно? Да. Но это наша боль. Наша память. Наша, мать её, жизнь!
— У меня нет жизни. Есть только существование.
— Бред. Ты сейчас тут, говоришь с нами, помогаешь. Это не жизнь?
Снегурочка смотрела на него долго. Потом — почти неслышно.
— Не знаю. Я так давно не... чувствую. Только холод. И долг. И иногда — тень чего-то. Может, это и есть жизнь?
***
— Есть способ обмануть Чернобога, — сказала она после долгого молчания. — Но вам не понравится.
Кристалл в её руках запульсировал ярче. Лица внутри зашевелились активнее.
— Говори, — Гордей сжал рукоять секиры.
— Чернобогу нужен Дед Мороз — сосуд с душами рода. Что если дать ему... пустой сосуд? А души перелить в другого?
— В кого? — Но Гордей уже знал ответ.
— В тебя. Ты старший. Ты сильнее. Может, удержишь.
— А может, станет как Первый. Ходячая ледышка без эмоций.
— Пятьдесят на пятьдесят.
— Херовые шансы, — буркнул Лазарь. — Гор, даже не думай.
Но Гордей уже смотрел на кристалл. В глубине мелькнуло знакомое лицо — отец. Потом дядя Федор. Прабабка Аксинья. Все ждали. Все были готовы.
В голове всплыло воспоминание. Лазарю восемь, температура под сорок. Бредит, мечется. Мама ушла в запой после очередной ссоры с отцом. Отец уехал.
И Гордей сидит рядом. Три дня и три ночи. Читает вслух сказки, меняет компрессы, держит за руку.
«Гор, не уходи. Мне страшно одному.»
«Никуда не уйду, Док. Обещаю.»
И не ушел. Даже когда самому стало плохо — подхватил грипп. Сидел, кашлял, но не уходил.
А теперь ему предлагают стать тем, кто больше не сможет держать за руку. Потому что не будет чувствовать тепла чужой ладони.
— Нет, — твердо сказал Лазарь. — Должен быть другой способ.
— Всегда есть, — неожиданно согласилась Снегурочка. — Но обычно он хуже первого.
— Мы рискнем.
Она чуть улыбнулась. Впервые за встречу — настоящая, теплая улыбка.
— Вы странные, братья Морозовы. Все выбирают силу. А вы...
— Мы выбираем друг друга, — закончил Лазарь. — Всегда.
***
Степаныч, наконец-то отлипший от своего укрытия, притащил какую-то провизию. Хлеб черствый, как камень. И — о чудо — плитка шоколада.
— Жрите, пока можем, — буркнул он. — В Нави еда — роскошь.
Лазарь взял кусок хлеба. Машинально откусил, начал жевать. Остановился. Лицо вытянулось.
— Что? — Гордей насторожился.
Лазарь выплюнул.
— Как картон. Нет, хуже. Картон хоть на что-то похож. Это... ничто.
Попробовал шоколад. Медленно, осторожно. Выражение лица не изменилось.
— Тоже?
— Хуже. Я знаю, что это шоколад. Помню, какой он должен быть на вкус. Но чувствую... пустоту. Как будто жую воздух.
Всё — ничто. Пустота на языке.
Лазарь сел на камень, уставившись на прозрачные пальцы. Теперь ногти не просто синие — черные, с трещинами, как разбитый лед.
— Сначала горечь исчезла. — Голос глухой, механический. — Мама так говорила. Когда начала пить. Потом сладкое перестала различать. Потом всё стало как вода.
— Док...
— Я иду по её следам, Гор. Шаг в шаг. И знаю, чем это кончилось.
— Не смей.
— Что — не смей? Не смей говорить правду? Она выбрала бутылку, а потом окно. Я выбираю лёд. Семейная традиция — сбегать от боли. Только у каждого свой способ.
Снегурочка подошла, села рядом. Близко. Холод от неё был почти осязаемым, но... другим. Чистым.
— Холод начался не с проклятия. — Голос тихий, понимающий. — А когда твоя мать ушла. Эмоциональный холод открыл дорогу физическому.
— Откуда ты...
— Я чувствую. Всех, кто выбрал холод вместо боли. Мы... родственные души. Ты, я, твоя мать. Все, кто решил — лучше ничего не чувствовать, чем чувствовать слишком много.
Лазарь уткнулся лицом в ладони.
— Но она хотя бы умерла человеком. А я... я уже наполовину труп...