Он поднял голову. В глазах — лед и что-то еще. Страшнее льда.
— Я не уверен, что хочу остановиться. Когда не чувствуешь боли — это почти как счастье. Извращенное, но счастье.
— Я тысячу лет не чувствую, — сказала Снегурочка. — И знаешь что? Это не счастье. Это пустота. Бесконечная, как космос. И в ней можно только падать. Вечно.
Они сидели молча. Три существа на границе жизни и смерти. И Проводник — уже двести лет мёртвый, бережно попивавший водку из заклеенной фляги.
Где-то вдалеке прогремел гром. Но не обычный — словно кто-то бил молотом по наковальне размером с гору.
— Они идут, — Снегурочка встала. — Стражи. Вы готовы?
Братья переглянулись. Гордей молча протянул Лазарю термос. Тот сделал глоток безвкусной жидкости. Но само действие — брат протягивает, он принимает — было важнее вкуса.
— Готовы, — сказали они хором.
***
Воздух загустел, стал вязким, как кисель. Снег под ногами задымился — не от тепла, от присутствия чего-то древнего. Степаныч забился за самый дальний камень, что-то бормоча про героев и дураков.
— Четыре стража, — Снегурочка отступила к краю круга. — Они... были лучшими. А теперь просто стражи. Вечные. Уставшие. Опасные.
— Всего четверо? — Лазарь крутанул Глоки. — Да мы их порвём!
— Это герои, идиот. И у них была вечность на тренировки.
Первым материализовался великан. Три метра роста, плечи — дверные косяки. Кольчуга проржавела местами, но под ней просвечивала вторая броня — ледяная, природная, как вторая кожа. Палица размером с молодую березу, обмотана цепями с рунами.
— Святогор Богатырь. — Голос как обвал в горах. — Страж границы двести лет. Сегодня хороший день для битвы.
— Битвы? — Гордей шагнул вперед. — А поговорить?
— Вы пройдете или через мой труп, или назад. Третьего не дано. Таков долг.
Вторым появился солдат. Ушанка со звездой, ватник прожжённый, ППШ примерз к рукам намертво. На груди — ордена под слоем инея. Лицо молодое, глаза — тысячу смертей видели.
— Сержант Павлов. — Отрывисто, по-военному. — Приказ — не пропустить.
Третьей — девочка. Тринадцать лет, красный галстук, который стал частью тела. За спиной — крылья из инея, тонкие, как стрекозиные. В руках горн, но не медный — ледяной, светится изнутри холодным огнем.
— Валя Котик, — прошептала она, и в голосе сквозила бесконечная усталость. — Не хочу драться. Но должна. Всегда должна быть храброй. Пятьдесят лет храбрая. Устала.
Последним вышел мужчина в обугленной форме пожарного. Каска треснула, из трещин сочился холодный пар. Топор в руках дымился морозной дымкой. На нашивке еле читалось: «Чернобыль, 1986».
— Алексей Иванов. — Голос как из-под завала. — Реактор... не смог остановить. Теперь останавливаю всех. Чтобы больше никто не горел. Не горел, как я.
Четверо стражей встали полукругом. Идеальная боевая позиция. Отработанная веками.
— Ну что, — Святогор поудобнее перехватил палицу. — Начнем? Давно хорошей драки не было.
Гордей рванул вперед, не дожидаясь ответа.
Секира Первого Морозова встретила палицу на половине пути.
Грохот!
Ударная волна смела снег в радиусе ста метров. Степаныч взвыл, вжимаясь в камень. Снегурочка пошатнулась.
— Ого! — Святогор отлетел на три шага. На лице — искренняя радость. — Силен, мелкий! Давно таких не встречал!
— Это я ещё не разогрелся!
Следующий удар. Секира высекла искры из палицы.
Лазарь не успел полюбоваться боем брата. ППШ затрещал. Ледяные пули — да, в Нави патроны из льда — прошили воздух там, где он стоял секунду назад.
— Мать твою, дед! Ты же чуть меня не убил!
Лазарь прыгнул за обломок камня. Древний гранит взрывался от попаданий, каменная крошка секла лицо.
— Ну ладно, план Б.
Он вышел из укрытия. Прямо под огонь.
Очередь прошила его насквозь. Грудь, живот, плечо. Но...
Лазарь шёл. Чувствовал, как пули проходят сквозь — холодные укусы в пустоте, которой становилось его тело. В местах попадания кожа мерцала, будто превращаясь в туман. Ледяные пули проходили сквозь, оставляя только рябь.
— Знаешь что, сержант? — Голос звучал странно — не из горла, откуда-то из пространства. — Твои пули для живых. А я уже наполовину там.
Павлов нахмурился. Прицелился в голову. Выстрел. Пуля прошла сквозь лоб, вышла через затылок. Лазарь даже не моргнул.
— Ты не понял. Меня уже почти нет. Есть только то, что притворяется мной.
Глоки взревели. Серебряные пули — они работали на всех планах бытия. Павлов дернулся, на ватнике появились дыры.
Но продолжал стоять.