На берегу остались трое. И горстка пепла, медленно оседающая на камни.
Гордей молча собирал пепел в новую флягу Степаныча. Руки не дрожали. Лицо — маска.
Лазарь стоял рядом. В горле комок, но слёзы не шли. Замёрзли где-то внутри.
— Думаешь... — голос сорвался. Прокашлялся. — Думаешь, он бы одобрил? Во фляге?
— Он бы напился с нами. Из принципа.
— Ага...
Что-то звякнуло в пепле. Гордей осторожно извлёк — маленький молоточек на цепочке. Детский, из первого набора, который Рарог когда-то подарил им.
На ручке царапины: «Г и Л. Первый урок. Не бейте по пальцам».
Гордей держал молоточек в ладонях. Детская игрушка, ставшая реликвией.
— Я забыл, что он у нас был.
— А он помнил.
— Всё помнил. Каждую мелочь. Каждый... — голос сел.
— Поэтому и был Раром.
В пепле что-то чернело. Перо. Но не как остальные — обугленное по краям, словно и оно прошло через огонь.
— Шестое перо, — констатировал Степаныч, отхлебнув из старой фляги. — Скоро полный комплект будет.
Братья не ответили. Собрали пепел, спрятали артефакты. Встали.
— Пошли, — сказал Гордей.
— Куда теперь?
— Вперёд. К Чернобогу. Закончить то, что начали.
Шли молча. Флягу с пеплом Гордей нёс бережно, как младенца.
— Ты думаешь, он простил? — Лазарь смотрел вперёд.
— Он нас любил. Даже когда ругался.
— Особенно тогда.
Больше не говорили. Не нужно было.
Гордей шёл, глядя на спину брата. Прозрачную даже через одежду. Светящуюся изнутри холодным светом.
«Сколько ещё? День? Неделя? Я обещал маме присмотреть за ним. Но как удержать того, кто сам становится зимой? Как спасти того, кто не хочет спасения?»
Но вслух только.
— Не отставай, Док.
— Не отстану. Пока могу идти — не отстану.
Остановились на привал через час. Нашли укрытие — неглубокую пещеру с видом на серую равнину Нави.
Гордей поставил флягу на камень. Тень упала на снег — тёмная, чёткая.
Ветер поднял одну пылинку из горлышка. Она закружилась, вспыхнула на миг огоньком...
И погасла.
Братья смотрели, пока искра не исчезла в серой мгле.
Потом встали и пошли дальше.
Не оглядываясь.
Впереди ждал дворец Чернобога. Там был дед. Там были ответы.
И, возможно, конец всему.
Потому что Морозовы не бросают своих.
Прежде всего в аду.
***
ᛈᛟᛋᛚᛖᛞᚾᛁᛃ ᛟᚷᛟᚾᛁ
Глава 8. Черный бог, белый бог
«Иногда мы спасаем людей от единственного, что делает их людьми.»
ᛁᚾᛟᚷᛞᚨ ᛗᛃ ᛋᛈᚨᛋᚨᛖᛗ ᛚᛃᚢᛞᛖᛃ
***
Отец Павел, сорок лет служения. Сельская церковь под Тверью, прихожан — человек двадцать в лучшие дни. Думал, видел всё: пьяниц на исповеди, воров на венчании, блудниц на отпевании. Обычная паства, обычные грехи.
А потом привезли Марью Семёновну.
Вдова, потеряла единственного сына в Чечне. Замкнулась, перестала выходить из дома. Соседи забеспокоились, когда увидели её танцующей голой в огороде под дождём. Пела колыбельные покойнику.
— Бесноватая, — шептались бабки. — Нечистый вселился.
Отец Павел не верил в бесов. Верил в горе, которое ломает разум. Но когда увидел Марью...
Глаза. В её глазах плескалось что-то чужое. Смотрело сквозь него, видело то, чего не должно.
— Сынок вернулся, — улыбалась она. — Внутри меня. Тёплый такой. Говорит, что не больно было. Что пуля — как поцелуй мамы.
Священник вздрогнул. Подробности гибели Андрея не разглашали. Закрытый гроб, военная тайна. Откуда она знает про пулю?
Начал с молитв. Святая вода, ладан, псалмы. Марья смеялась — не своим смехом. Детским, звонким.
— Батюшка, батюшка, а у вас тоже мама умерла? Тоже звала перед смертью, а вы не пришли?
Кровь отлила от лица. Мать умерла десять лет назад. Он служил в Москве, не успел. Последние её слова... никто не знал.
— Она простила, — продолжала Марья голосом сына. — Но вы себя — нет. Чувствую. Горько внутри. Как полынь.
Отец Павел продолжал читать. Слова давались с трудом. Что-то сопротивлялось изнутри Марьи. Цеплялось за жизнь.
На третий час она задёргалась. Выгнулась дугой. Изо рта пошла пена — розовая, с запахом детской присыпки.
— Не хочу! — кричала разными голосами. — Мама, не отпускай! Холодно там! Темно!
И тут священник понял. Это не бес. Это душа сына, зацепившаяся за последний якорь в мире живых. За материнскую любовь.