— Вы в моём испытании!
Рарог, всё это время сидевший в углу, вдруг поднял голову.
— Я... я помню... — голос был яснее, чем за всю битву. — Я выбрал. Триста лет назад. Выбрал семью вместо свободы. И не жалею.
Мешочек на груди Степаныча вспыхнул. Не огнем — светом. Теплым, домашним светом.
— Прелесссть... нет. Не прелесть. Семья. Моя семья.
И Голлум начал меняться. Сгорбленная фигура распрямлялась. Лохмотья тлели, открывая знакомую рубаху кузнеца.
— Я — Рарог. Дух огня. И я устал прятаться в чужих историях!
Вспышка!
Огонь окутал его. Но не сжигающий — очищающий. Голлум сгорал, оставляя только истинную суть.
— Вот это поворот! — восхитился Дэнни. — Оскара этому духу!
Чернобог смотрел с неба. В глазах — растерянность.
— Но... но как? Роль должна держать! Сценарий нерушим!
— Для кого? — Киану закурил. — Брат, ты застрял в своей роли так же, как этот дух в образе Голлума. Может, пора выйти из образа?
— Я не могу! Я бог! У меня обязанности!
— Перед кем? — спросил Гордей.
Молчание.
— Перед кем твои обязанности? Кто написал, что ты должен быть злым?
— Я... не помню...
— Вот именно. Ты играешь роль, автора которой уже нет. Зачем?
Лицо в небе начало расплываться. Терять четкость.
— Я не знаю... я так долго был Чернобогом... Кто я без этого?
— Узнаешь, только если попробуешь, — мягко сказал Лазарь.
И тут замок содрогнулся.
Не от удара.
От смеха.
Денетор-не-дед стоял на самой высокой башне. Смеялся. Но это был не добрый смех.
— Дураки! Вы думаете, так просто? Сломать историю? Изменить роли? Нет!
Он поднял руки. Воздух вокруг него задрожал.
— Если вы не хотите играть по правилам — я сожгу все правила! Как настоящий Денетор!
И поджег себя.
Но не обычным огнем.
Белым пламенем забвения. Которое стирает не тела — истории.
— Если я не могу быть вашим дедом в этой истории — не будет никакой истории!
Пламя начало расползаться. Стены таяли. Небо трескалось. Сама реальность Властелина колец начала гореть.
— Вот дерьмо, — резюмировал Дэнни.
***
Белое пламя пожирало мир. Башни Минас-Тирита таяли как свечи. Орки превращались в дым. Даже камни под ногами становились прозрачными.
— Что делать? — Лазарь обернулся к Киану.
— Без понятия. В моих фильмах обычно есть «избранный» для таких ситуаций.
— Мы не в твоем фильме!
— Точно. Значит, импровизируем.
Денетор-не-дед пылал на башне, хохоча.
— Горите! Все горите! Раз я не могу переписать историю — уничтожу её!
И тут Гордей понял.
— Он не может.
— Что? — Лазарь пытался увернуться от белых искр.
— Он не может уничтожить историю. Он — часть истории. Если она исчезнет, исчезнет и он.
— И?
— И он блефует. Это самоубийственная атака. Он надеется, что мы испугаемся.
Степаныч, державший пылающий мешочек, вдруг расхохотался.
— Ха! Я двести лет мертвый! Думаешь, меня смерть испугает?
Рарог, уже почти полностью очистившийся от образа Голлума, кивнул.
— Парни правы. Это блеф отчаяния.
— Значит? — Лазарь напрягся.
— Значит, не играем по его правилам, — Гордей снял шлем. Отбросил. — Я не Боромир. Я Гордей Морозов. И я не умру по чужому сценарию.
— Я не Леголас, — Лазарь стянул эльфийский парик. — Я Лазарь. И да, я скоро стану льдом. Но это мой выбор. Не Толкина, не Чернобога — мой.
— А я вообще не хоббит! — Степаныч разулся, показав волосатые ноги. — Но ноги клевые, оставлю.
Дэнни поднял топор.
— А я Дэнни Де Вито! И мне плевать на ваши правила!
Киану просто кивнул.
Белое пламя дошло до них. Коснулось...
И не смогло сжечь.
Потому что нельзя стереть тех, кто сам себя определяет.
Денетор-не-дед замер.
— Как... Как вы смеете?!
***
— Стоп, — Гордей шагнул вперед, сквозь белое пламя. Оно лизало латы, но не жгло. — А кто вообще это предначертал?
— Что? — Денетор пошатнулся.
— Кто предначертал, что Боромир умрет? Что добро победит? Что история должна идти по рельсам?
— Толкин!
— А где он? — Лазарь подошел к брату. — Толкин умер полвека назад. Его тут нет.
— Но его история...
— Его история живет в миллионах версий. Книги, фильмы, фанфики... И знаешь что? В каждой версии — что-то свое.
— Нет! Есть канон!
— Толкина тут нет, — отрезал Гордей. — Есть мы. И я отказываюсь умирать по чужому сценарию!
Он схватил стрелу из колчана Лазаря. И сломал её голыми руками.
Мир дрогнул.
— Ты... ты не можешь...