— Могу и делаю.
Еще стрела. Хруст. Еще.
С каждой сломанной стрелой реальность трещала сильнее.
— Док, помоги!
Лазарь понял. Начал ломать собственные стрелы — те, что никогда не промахивались, всегда убивали.
— Я не идеальный эльф! Я могу промахнуться! Могу струсить! Могу выбрать!
Треск усилился.
Белое пламя вокруг Денетора начало гаснуть. Сам он старел на глазах, превращаясь в то, чем был — иллюзию, навязанную сценарием.
— Я... я просто хотел быть хорошим дедом... хоть в истории...
— Наш дед и так хороший, — мягко сказал Лазарь. — Нам не нужна идеальная версия. Нам нужен настоящий.
Денетор рассыпался пеплом.
А мир вокруг...
***
Мир продолжал рушиться. Но теперь не от белого пламени — от противоречий. Когда герои отказались от ролей, история потеряла структуру.
Орки таяли. Стены осыпались. Небо покрывалось трещинами.
И Мара-назгулы слились в одну фигуру.
— Вы всё сломали! — голос из тысячи осколков. — Теперь мы все погибнем!
Она бросилась на братьев. Уже не назгул — буря из зеркальных осколков, несущая забвение.
Лазарь поднял лук. Но стрел не осталось — все сломаны.
Гордей взмахнул мечом. Но клинок прошел сквозь осколки.
И тогда вперед шагнул Рарог.
— Моя прелесссть — это не рёбра... — голос был тихим, но отчетливым. — Это вы. Сохранить вас — вот моя последняя охота.
Он обнял Мару.
Духовное пламя встретилось с зеркальным холодом.
— Нет! — Мара забилась. — Ты не настоящий! Ты воспоминание!
— А разве воспоминания не могут любить? — Рарог улыбнулся. — Я помню, как учил их ковать. Как ругался за разбитые тарелки. Как готовил ребрышки. Этого достаточно.
Взрыв.
Но не разрушительный — очищающий.
Мара рассыпалась на миллион осколков. Но теперь в каждом отражалось не страх — а свет. Теплый, домашний свет кузни.
Рарог начал таять.
— Рар... ты же уже... — Лазарь не находил слов.
— Столько раз можно умереть за семью, сколько раз семья в тебе нуждается, — голос еле слышный. — Это не жертва. Это привилегия.
Последняя искра.
И на земле — перо. Красно-золотое, теплое даже в рушащемся мире.
Лазарь поднял его.
— Спасибо, — прошептал он.
Мир вокруг окончательно терял форму. Оставались только они — две группы людей посреди растворяющейся истории.
И голос Чернобога. Уже без образа — просто голос из ниоткуда.
— Что вы наделали?
***
— Мы выбрали! — крикнул Гордей в пустоту. — Не роль, не сценарий — себя!
Мир трещал. Но не просто трещал — расслаивался. Проступали другие реальности. Навь. Усадьба. Современная Москва. Все смешивалось в безумный калейдоскоп.
И тут Лазарь почувствовал.
Холод.
Не внешний — внутренний. Проклятие, которое временно отступило в этой истории, вернулось с удвоенной силой.
— Я не могу... слишком много смертей... — он посмотрел на руки.
Они были прозрачными почти до плеч. Сквозь кожу просвечивали ледяные кости.
— Док!
— Слишком холодно... я видел их всех... каждого орка... у каждого была история... семья... и я убивал...
Воздух вокруг него начал кристаллизоваться. Эльфийская грация превращалась в абсолютную неподвижность льда.
— Лазарь, вернись! — Гордей попытался схватить брата.
Обжегся. Даже через латы холод был невыносим.
И тогда Лазарь взорвался.
Не физически.
Волна абсолютного холода ударила во все стороны. Остатки Минас-Тирита покрылись черным льдом. Распадающиеся орки превратились в ледяные статуи. Даже воздух замерз, превратившись в снежную пыль.
— Довольно! — голос шел откуда-то из глубины. Не Лазаря — чего-то древнего, что пробудилось в нем.
И в этот момент — боль. Острая, рвущая боль в груди, словно что-то треснуло внутри. Лазарь схватился за сердце. Сквозь пальцы проступил свет — не теплый, а холодный, мертвенный.
Киану и Дэнни отскочили. Даже им стало холодно.
А из темноты донесся другой голос. Слабый, но узнаваемый.
Голос деда.
— Первая трещина пошла...
И еще, эхом из ниоткуда.
— Навь не терпит героев — только честных.
Степаныч, единственный не затронутый холодом (мертвые не мерзнут), подошел к Лазарю.
— Эй, парень. Ты тут?
Лазарь — или то, что им стало — повернулся. Глаза были полностью белыми.
— Я... я не знаю. Слишком много. Граница стерлась.
— Какая граница?
— Между мной и зимой. Я больше не Лазарь. Я... явление.
Гордей стиснул зубы. Подошел ближе, несмотря на боль.
— Нет. Ты мой брат. Младший, вредный, поющий в душе.