«День первый новой эры. Снег изменил все. Мертвые помнят. Живые учатся помнить. Мы стоим на границе, держим равновесие. Пока держим.»
— Летопись ведешь?
— Надо же кому-то. — Лазарь дописал абзац. — Для тех, кто придет после.
— Думаешь, будут?
— Всегда есть те, кто ищет ответы.
Закрыл тетрадь. Положил на полку — между кулинарной книгой и томиком Есенина. Пусть лежит. Кто-нибудь найдет.
Ребрышки зашипели на сковороде. Запахло мясом, специями, домом. Гордей сноровисто переворачивал куски, что-то напевая под нос.
— Queen? — узнал Лазарь.
— Ага.
— В тему.
Сели есть. Молча, неторопливо. За окном падал черный снег. В рации изредка потрескивали голоса — отчеты, вопросы, просьбы о помощи. Новый мир учился жить по новым правилам.
— За деда, — Гордей поднял стакан с чаем.
— За Рарога.
— За семью.
— За новый год. Какой бы он ни был.
Чокнулись. Чай остыл, но это не важно. Важно было другое — они дома, живы, вместе. И готовы к тому, что ждет впереди.
Потому что впереди ждало многое.
В Антарктиде лед трескался изнутри. Что-то древнее, старше богов, начинало просыпаться.
В Скандинавии один старый одноглазый бог точил копье. Гунгнир дрожал от нетерпения.
В Египте мумии выходили из гробниц — не как монстры, а как оскорбленные владельцы, требующие вернуть украденное.
В Японии ками собирались на совет. Впервые за тысячу лет. Мир людей и мир духов сблизились опасно.
Но это все — потом. Завтра. Через неделю. Через месяц.
А сегодня — два брата на кухне старого дома. Ребрышки на тарелках. Черный снег за окном. И странное, хрупкое ощущение правильности происходящего.
— Док?
— М?
— Мы справимся?
— А у нас есть выбор?
— Всегда есть выбор.
— Тогда выбираем справиться.
Из рации.
— База, это Челябинск. У нас тут метеорит ожил. Говорит, хочет домой. Что делать?
Братья переглянулись. Потом расхохотались. Первый раз за долгое время — от души, до слез.
— Что ответить? — Гордей вытирал глаза.
— Скажи, пусть подождет. Сначала с местными разберемся. Потом космосом займемся.
— Принято. Эй, База?
— Слушаю.
— С Новым годом.
— И вас.
Рация затихла.
За окном черный снег превратился в белый. Обычный, новогодний. Только иногда, если присмотреться, в снежинках мелькали лица. Чьи-то воспоминания. Чьи-то мечты. Чья-то боль, превращенная в красоту.
Часы в прихожей пробили полночь. Те самые, что стояли в Нави. Теперь шли. Время двигалось дальше.
Новый год наступил. Первый год новой эры.
Эры, когда мертвые и живые учатся жить рядом. Когда боги спускаются с небес, а люди поднимаются к богам. Когда старые границы рушатся, а новые только предстоит построить.
— Морозовы не бросают своих, — тихо сказал Лазарь.
— Даже если «свои» — это весь мир?
— Особенно тогда.
Встали из-за стола. Впереди ждала работа. Много работы.
Но сначала — доесть ребрышки. Как завещал Рарог.
Потому что некоторые вещи не меняются.
Даже когда меняется весь мир.
***
Три месяца спустя.
Весна не пришла.
Календарь утверждал — апрель. Но снег не таял. Черный превратился в белый, но лежал плотным покровом. Мир принял новую реальность — вечную зиму под управлением братьев Морозовых.
Международный совет хранителей границ собирался уже третий раз. В старом особняке под Женевой, где температура никогда не поднималась выше нуля. Подходящее место для новой эпохи.
— Антарктида, — Макклинток бросил на стол папку. — Стук усиливается. Сейсмологи в панике.
— Скандинавия, — Эрикссон не остался в долгу. — Вчера видели всадника. Одноглазого. С копьем.
— Каир, — тихий голос из угла. — Мумии требуют репараций. Угрожают проклясть туристическую индустрию.
Лазарь сидел во главе стола, играя с серебряным пером. Десять черных перьев Гамаюн превратились в татуировку на его предплечье. Одиннадцатое, серебряное — подарок деда — он всегда носил с собой.
— По порядку, — голос звучал устало. За три месяца он повзрослел лет на десять. — Антарктида подождет. Что там ни спит — пусть поспит еще немного. Один... Гор?
Гордей пролистал блокнот.
— Выслал приглашение. Дипломатическая встреча, обмен опытом, культурная программа. Вежливо послал к Хель.
— Ожидаемо. Мумии?
— Мария работает с ними. Предлагает вернуть тридцать процентов артефактов в обмен на мирное сосуществование.
— Семьдесят, — поправил голос из угла. — Минимум семьдесят, или они превратят Лондонский музей в усыпальницу.