Ай. Если бы я мог вытащить его из мира мертвых, он был бы убит второй раз.
Позже в ночной прохладе, когда я сидел на тюфяке, обхватив руками колени, ощущая дуновения свежего ночного ветерка и вдыхая запах сумеречных цветов, проникавший сквозь узкое окно, он вновь пришел ко мне и сел рядом.
Значит, вы выбрали жалость к себе?
Я хмуро уставился на его тень:
– Почему я вижу вас, хотя не вижу больше ничего?
Вы беседуете сами с собой. – Он фыркнул. – Все-таки ваш ум остер. Он рассказывает себе истории. – Каззетта помолчал. – Разумеется, я хвалю ваши мозги лишь потому, что вы хотите считать себя чем-то особенным. И дергаете меня за ниточки, чтобы я вас хвалил. Однако на самом деле мы оба знаем, что вы червь.
Я мрачно посмотрел на него.
Что? Больно, маленький господин? – Он мазнул тремя пальцами по щеке в мою сторону. – Я ни разу не видел, чтобы отрицание решало проблему. Вы червь. Вот в чем правда. – Он пронзил меня взглядом. – Что вы собираетесь с этим делать?
Ай. Я ненавидел его за это. Ненавидел за правду. Мой разум свернулся клубком, словно змея, пытаясь спрятаться от его осуждения, ища оправданий, но каждый изгиб, каждый поворот, каждый виток возвращал его к неоспоримой истине: я слаб, и я одинок, и я ничего не могу поделать. Никого не заботит моя судьба. Никто не придет на помощь. И мое жалкое житье под властью калларино тоже рано или поздно подойдет к концу.
– Ничего нельзя поделать, – пробормотал я. – Они все уничтожили. Взгляните на меня. Я беспомощен.
Чи. Вы выбрали слабость, – возразил Каззетта.
– Я слеп!
Матра феската! Вы слабы – и выбрали слабость! Однажды я видел, как человек из Ксима дрался с тремя противниками, завязав себе глаза! Он сражался голыми руками, хотя у его врагов были мечи, и оставил три трупа в боевых песках Гарата. Вы слепы, потому что предпочитаете не видеть.
– Я не выбирал, чтобы мне выкололи глаза.
Вы определенно предпочли не замечать, что парл ваш враг, что Мерио труслив и напуган, что… – Он задумчиво умолк. – Думаю, вы всегда были слепы.
– Вы тоже были слепы!
Каззетта пожал плечами.
Ну и что? Вам легче оттого, что другие тоже ошибаются? Это позволяет вам добиться успеха?
– Я сломлен!
Ми дикти фескато! Вы ребенок. Вам хочется, чтобы кто-нибудь пришел и спас вас. Чтобы смазал бальзамом ваши раны. Чтобы сказал, что любит вас. Вы хотите услышать, что вас спасут. – Он рассмеялся. – Это детские мечты и желания. Есть время рассчитывать на союзников – и есть время рассчитывать на себя. И для вас, маленький господин, время рассчитывать на себя – это сейчас, потому что вы одиноки. Если не осознаете этого, то даже червем не останетесь – послужите пищей для червей. Если хотите сбежать из своей башни отчаяния, вам нужно спуститься.
– Я слеп!
Вы не видите. Это большая разница. – Он встал, поправил одежду и посмотрел сверху вниз на меня, жалко свернувшегося на тюфяке. – Ваша судьба в ваших руках, Давико. Молитесь Амо. Молитесь Скуро. Молитесь Соппросу и всем философам, которыми вы так восхищаетесь. Молитесь чужим богам, богам Вустхольта, Зурома и Ксима – и все они скажут одно и то же. Ваша судьба в ваших руках. Сиа Фортуне нет до вас дела.
Фаты свидетельницы, я ненавидел Каззетту. Ненавидел за самодовольство, за убежденность в том, что я сам превратил себя в жертву. Что только на себя мне следует пенять за бессилие.
В червя меня превратили враги. Я об этом не просил. Я этого не позволял. Я был ранен. Изувечен. Раздавлен…
Ай. Жалость к себе. Все это жалость к себе. Я сломлен. Искалечен. Все это правда – и оправдания. Бегство не из тюрьмы, но от ответственности. Я слеп. Изранен. Напуган. Одинок. Все это правда. И потому… неужели я просто тихо умру?
Неужели позволю врагам торжествовать?
Никто не спасет вас, Давико.
И потому…
…хватит ли у меня силы воли, чтобы самому спасти себя?
Это была мучительная мысль. Мысль о том, что, несмотря на раны, я должен идти дальше. Она словно нарушала все доктрины Леггуса и Амо.
Это было несправедливо…
Олень, которого загнали волки, не жалуется на несправедливость, – заметил Аган Хан. – Олень бежит, сражается изо всех сил и не думает о судьбе, удаче или справедливости. Он тревожится лишь о необходимости бежать.