У мраморной скамьи, на которой я сидел, был свой запах. Отличавшийся от гранита в камере, от песчаника. Даже от другой каменной скамьи, что стояла рядом на солнце. Я вдыхал аромат цветов и знал, что розы пересохли, их лепестки вянут. Земля в горшках пахнет пылью, а не влагой, а значит, давно не было дождя. Однако горячий воздух казался влажным и полным предвкушения, и это говорило о том, что облака уже собираются, и скоро – не сегодня, не завтра, но скоро – начнутся дожди и жара спадет. Я слышал низкое гудение толстых пчел. Ароматы, которые они высвобождали, ползая по цветам, подсказали мне, что этих тружениц особенно привлекает эхинацея. Я рассказываю вам все это, но по-прежнему не могу объяснить. Скажу лишь, что палаццо моего детства казался теперь ярким, живым и настоящим, как никогда в моей жизни. Знакомое стало незнакомым, а потом вновь знакомым.
Начали собираться гости. Меня это напугало. Я так долго не был среди людей, что вдруг захотелось убежать прочь, забиться в угол, скрыться от взглядов, защититься от громких голосов и смеха. Люди были так близко, что я мог их коснуться, и так далеко, что могли с тем же успехом оказаться бесчеловечными боррагезцами.
К счастью, я был избавлен от разговоров: когда очередной гость приближался ко мне, думая, что я представляю интерес, он ахал и сворачивал в сторону. Я действительно представлял интерес, даже чрезмерный. Незрячие глаза, заклейменные щеки и истощенное тело сразу выдавали, кто я такой. Гости перешептывались. Они считали себя хитрыми и скрытными, но я слышал каждое слово.
– Ди Регулаи. Сын.
– Сфаччито! Сфаччито ди Регулаи!
– Не думал, что они способны пасть так низко.
– Я всегда слышал, что сын слабак.
– Он похож на скелет!
– Взгляните на его глаза.
– Ай! Что здесь делает это существо?
– Это предупреждение? Я думал, он мертв.
– Похож на чудовище.
– Как только ему удалось выжить?
– Эти глаза! Я слышал, что он слеп, но такие раны!..
– Его глаза…
– Его глаза…
– Его глаза…
И так далее. Я знал все реакции и эмоции этих людей, потому что их чувства были притуплены, а мои – остры, однако их ужас ничего для меня не значил. Они считали меня чудовищем, но я не возражал. Я сам считал себя чудовищем.
Оставленный гостями в покое, я подслушивал их разговоры, накатывавшие волнами наволанской речи. Теплые голоса флиртующих женщин. Гордая похвальба красующихся мужчин. Взаимные уступки негоцциере и мерканта. Мир, в котором я вырос.
– Два нависоли за ярд!..
– …Вы видели «Молочницу»?
– Старую комедию Арестофоса?
– Да, но Дзуццо ее переосмыслил…
– Сиа Девина, вы с каждым днем все красивее…
– Аво, честное слово, ты преувеличиваешь. У меня есть служанка из Ромильи, и она в жизни никого не укусила…
– Мрамор вниз по реке в Венну, за полцены, означенной ди Корто…
Когда у меня были глаза, я не замечал, как текут разговоры. Кто ведет, а кто внимает – и что это говорит о силе собеседников. Но теперь я слушал; я перестал быть участником, не пытался найти просвет для собственного голоса, чтобы продемонстрировать мой интерес или ум; ни одна из десятков иных причин более не заставляла мои губы издавать звуки. Оставленный на обочине чужих бесед, я слушал – быть может, впервые в жизни. В словах не было смысла, они описывали мир, который перестал быть моим, но сами голоса завораживали. Тона и ритмы были почти музыкальными, фразы сплетались, звучали то громче, то тише в теплом вечернем воздухе. Мужчины горделиво гудели, женщины восхищенно щебетали. Мужчины сталкивались рогами, как быки. Женщины кололи, как стилеты.
Внезапно музыка разговоров резко изменилась. Кто-то важный пробирался сквозь толпу, разрезая веселье, как нос корабля режет воды Лазури. Речи замирали, сменяясь шелестом одежд. Люди кланяются, понял я.
– Мой господин! Парл! – Голос калларино гудел от радости. – И снова добро пожаловать в Наволу!
Шелест ткани поведал мне, что калларино тоже низко поклонился.
– Патро Корсо! – прозвучал ответ. – Город еще красивее, чем был во время моего последнего визита! – Это был не голос Руле. – Мои поздравления в честь дня имени.
– Вы очень любезны, – самодовольно отозвался калларино. – Для нас честь принимать вас.
Это определенно был не молодой парл, которого я знал. Голос звучал ниже, гудел уверенностью, казался знакомым…
Граф Делламон.
Я едва не рассмеялся. Ну конечно, первый министр стал парлом. Человек, больше всех поддерживавший Руле, обернулся голодным волком. Каззетта был прав. Делламон слишком властный, чтобы остаться в тени порывистого молодого наследника.