Однако это будет потом.
Тогда же я был молод, и охвачен лихорадкой молодого влечения, и не мог утолить свою жажду. Я сидел на уроке, или ехал верхом на Пеньке, или рыбачил с моими друзьями Пьеро, Чьерко и Джованни – и внезапно меня охватывала похоть, и я глупо позволял ей вести себя.
Так в один из дней, когда служанки не мылись, я придумал, как проникнуть в отцовскую библиотеку.
Я был экзоментиссимо.
Я знал, что в тот день отца и Мерио не будет, поскольку они руководили отправлением с вечерним отливом корабля, которому предстояло везти хурский перец и шафран к скалам Гаваццонеро. Если действовать быстро и ловко, мне удастся приоткрыть тяжелые деревянные двери – совсем немного, лишь на щелочку – и проскользнуть в сводчатое святилище отца.
Я помнил, что в библиотеке отец хранил книги с похотливыми картинками. Когда я был младше и не интересовался такими вещами, я видел эти книги и не обращал особого внимания, но теперь, внезапно, я вспомнил их содержание и отчаянно возжелал ими овладеть.
Наброски чернилами, углем и карандашом. Женщины в самых разнообразных видах; их груди, ноги и ягодицы; женщины, раздвигающие бедра; женщины с изящной шеей, призывно глядящие на художника; пряди волос падают на зрелые изгибы грудей, притягивая мужской взгляд и бередя душу.
Эти книги влекли меня.
Оранжевое сияние заката пронзало библиотечные ставни, когда я проскользнул в отцовский кабинет и достал книги. Мои руки тряслись, пока я разглядывал восхитительные виды. Автором одного из томов был сам Адиво, которому отец заказал эту работу. Другой том содержал наброски девушек, выполненные Миласом, а еще один том, валесский, включал странные и удивительные изображения женщин, совокуплявшихся с быками, тиграми и демонами, женщин, сплетенных друг с другом, со сладострастно трудящимися пальцами и языками, женщин, в которых толчками входили фаллосы мужчин, великолепием не уступавших своим партнершам, мужчин мускулистых и грозных, с неистовыми, огромными красными членами, и все это было нарисовано в подробностях одновременно непристойных, безумных и преувеличенных. Ошеломительных для моего юного разума.
Женщины, мужчины, животные, фантазии о совокуплении, о несдерживаемой страсти. Мой собственный пенис болезненно пульсировал, а рассудок был как в тумане, когда я переворачивал страницы, и каждое изображение распаляло горячку юности.
И все же, пожирая глазами эти похотливые рисунки, я заметил кое-что еще…
Драконий глаз на столе отца.
Не знаю, почему он привлек мое внимание, но стоило его увидеть, и я уже не мог отвести взгляд. Почему-то в тот день глаз казался особенно живым. Даже пылающим. Свет заходящего солнца блестел на нем, преломлялся острыми тяжами нервов, рассыпался ярким великолепием по всей библиотеке. Я поймал себя на том, что забыл про книги и теперь наблюдаю за драконьим глазом.
Такова была его сила, что он мог отвлечь юношу от любимых игр Калибы.
Таково было его влияние.
Казалось, внутри глаза что-то движется. Жизнь, жизнь вопреки смерти. Почти безотчетно я оставил сладострастные книги и вместо этого подошел к мутному шару, вглядываясь в него; точно так же, как раньше завораживала женская плоть, теперь меня влек драконий глаз. Под его молочной поверхностью бушевали бури, шторма жизни. Яркие, резкие искры, словно летняя гроза, когда воют ветра, и хлещут ливни, и Уруло яростно мечет молнии своим копьем, а Урула гонит волны навстречу брату и его гневу, прежде чем придет рыба.
Все это крылось в глазу. Казалось, я всматриваюсь в историю людей. Людей, которых дракус изучал и поглощал. Нас, крошечных, мягких созданий из плоти и крови, с нашими глупыми страстями, мелкими успехами, педантичными победами и бессмысленными поражениями. Мы были так малы. Банка Регулаи. Выстроенный моим дедом палаццо с его цветущими куадра и тенистыми портиками. Фрески, которыми мой отец украсил потолок библиотеки.
Уж не двойник ли отца отводил ветра Уруло и смирял волны Урулы? На высоком сводчатом потолке библиотеки – без сомнения. И все же дракон смеялся над ним. Дракон словно говорил, что все созданное нами обратится в пыль, что ди Регулаи обратятся в пыль, что Навола и наволанцы – архиномо в своих дворцах и вианомо в самых грязных переулках – все они обратятся в пыль. Мы все обратимся в пыль – но дракон останется.
Даже сейчас, в смерти, дракус остался.
Я погладил гребни нервных тяжей дракона, идеально сохранившихся. Они блестели в лучах заходящего солнца ярче золота или серебра. Лучи света словно били в драконий глаз, словно искали его, словно проникали сквозь оконные стекла и ставни, чтобы найти его, как будто само солнце молило о возможности поклониться его мудрости. И, гладя гребни, я начал ощущать, что это создание прожило не какие-то несколько сотен лет, а много сотен. Не чентенато, а милленато. Най…