К тому же, мое проживание в его доме было сопряжено с некоторыми неудобствами. Например, уже через день-два на меня обратили внимание соседи. Хозяин попытался выдать меня за племянницу, которая приехала поддержать дядю после смерти супруги, но у него ничего не вышло. Соседи хорошо знали его семью, и были в курсе, что никакой племянницы у него нет.
По дому тут же поползли слухи, мол, вместо того, чтобы скорбеть по безвременно почившей жене, Антон Попов привел в дом какую-то бесстыдницу.
Косые взгляды, перешептывания, а порой и громкое осуждение, хозяина очень раздражали. Чтобы избавиться от сплетен и кривотолков, каждый раз, когда к Антону Егоровичу являлись гости – друзья, сослуживцы или все те же соседи, я становилась невидимой и тихонько сидела в маленькой спальне, пока гости не уходили восвояси.
Вся домашняя работа теперь была на мне. Стараниями хозяина я научилась тому, чего раньше делать не умела, и даже не думала, что когда-нибудь мне это понадобится. Например, готовить еду. Антон Егорович удивительным образом распознавал по вкусу, сама я сварила ему суп или при помощи магии. И да – пища, приготовленная вручную, нравилась ему гораздо больше.
Потом меня научили стирать, выбирать на рынке огурцы и свежее мясо, разводить обойный клей и штукатурить стены.
Хозяин при этом не упускал случая обозвать меня безмозглой дурой или, наоборот, похвалить за старание и успехи.
В романтическом плане Антона Егоровича я совершенно не интересовала. Он относился ко мне, как к неграмотной родственнице, которая выросла в глухой деревне, и была отправлена в город набираться ума-разума. Ему так нравилась эта позиция сильного властного человека, что в какой-то момент он поверил, будто действительно является могущественнее, умнее и понятливее меня. Он словно забыл, что на самом деле все наоборот, и что ошибки, которые я допускала, когда училась пользоваться унитазом, газовой плитой или телефоном, происходили, не потому что я беспросветная идиотка, а потому что в моем мире таких вещей никогда не было.
Все требования и придирки я сносила с молчаливой покорностью. В моей груди бушевало пламя, а с губ рвались злые ругательства, но я подавляла их усилием воли. Хозяин обещал отпустить меня на свободу, и я очень боялась, что он передумает.
Однако время шло, а тема моего освобождения поднималась все реже и реже.
Мы сделали в квартире ремонт, обновили мебель и технику, положили на банковский счет большую сумму денег, приобрели недорогой автомобиль. Потом купили другую квартиру, большую и в хорошем районе, отремонтировали ее и обставили (я жила в ней на правах домработницы). После этого купили другой автомобиль, тоже побольше, подороже и поновее.
На мои вопросы об обещанной свободе Антон Егорович сначала отшучивался, затем отмахивался, а потом начал злиться. За три года, проведенных в моей компании, у него появилось столько новых желаний, что их хватило бы на две жизни – на мою и его вместе взятые. Соответственно, выполнять свое обещание хозяин больше не собирался.
Это известие привело меня в неистовство. Обиды и недовольство, которые я запирала в своем сердце, превратились в кипящую ярость, и она вырвалась наружу вместе с моей магией.
В тот день чары волшебного перстня сработали во второй раз.
Это было то еще шоу. Около тридцати минут я каталась по полу, задыхаясь от удушья и ударов невидимой плети, Антон Егорович сидел на столе и верещал, как испуганный заяц, а по новой мебели, коврам и занавескам весело танцевало пламя пожара.
В итоге все остались живы и относительно здоровы, зато квартиру пришлось ремонтировать заново. Также у нас состоялся серьёзный разговор, во время которого хозяин объявил прямым текстом, что моя амнистия отменяется.
- Ты, девка, не обессудь, - заявил он тогда. – Человеческая жизнь коротка. Сколько ее осталось, этой жизни? Может, я помру через год, может, через два, а может, уже завтра. А твой ведьмовской срок настанет не скоро. Что тебе эти тридцать лет? Тьфу, плюнуть и растереть. Мы с тобой вместе три года, и только в эти три года я, наконец, почувствовал себя человеком. Начал жить, а не выживать, ощутил уверенность в завтрашнем дне. Это волшебное чувство, Вероника, - понимать, что у тебя все будет хорошо, даже если завтра случится потоп, эпидемия или даже война. Я за тобой, как за каменной стеной, девка. И отказаться от этой стены меня заставит только смерть.