А затем темнота… Ничего не помню. Лишь приятный мужской аромат окутывал меня, а крепкие руки поддерживали меня за спину и под бёдра. Кажется, меня бережно несли на руках. Я помню, как густая жесткая борода касалась моего виска…
Гончаров! Его я помню последним.
От паники и стыда зубы начинают выбивать мелкую дрожь, спина покрывается липким потом. Когда я, наконец, откидываю одеяло, осознаю, что на мне огромная мужская футболка, которая болтается, как мешок. Это странное ощущение — быть в чужой одежде. Мужской одежде. Но самое ужасное — под ней не оказывается лифчика, потому что его просто не было, а на мне лишь крошечные трусики, которые совершенно ничего не скрывают и не защищают.
Боже!
Я оглядываюсь вокруг и замечаю, что на тумбочке у кровати стоит стакан воды, а рядом с ним — две шипучие таблетки, вероятно, от похмелья и головной боли. Я в этом особо не разбираюсь…
Ну надо же, какой заботливый! — фыркаю я. Но, отбросив иронию, я тянусь к стакану, растворяю таблетки в воде и залпом выпиваю, надеясь хоть как-то облегчить своё состояние. Ничто так не помогает от сухости во рту, как стакан воды комнатной температуры.
Где-то справа раздается щелчок дверной ручки. Сердце с бешеной скоростью взмывает к горлу, когда я, словно в замедленной съемке, вижу, как дверь открывается и на пороге возникает Матвей. Он настолько большой, что занимает собой почти весь дверной проём. На нем свободные серые трикотажные штаны и никакого подобия футболки, оставляя его торс обнажённым.
О, черт!
Он смотрит на меня, голубые глаза непроницаемы. Непонятно, что они выражают. Поспешно закрываю глаза, как ребенок, наивно полагая, что если я не вижу, то меня тоже не видно.
— Доброе утро, Алиса. Как ты себя чувствуешь? — его голос спокоен, почти невесом, пока он проходит мимо, чтобы открыть римские шторы.
Я слежу за каждым его движением, за тем, как под кожей играют мышцы, когда он тянется к подъёмным блокам.
— Не мог бы ты одеться… пожалуйста, — вместо ответа прошу я.
— Я тебя смущаю? — он оборачивается, и его губы изгибаются в лёгкой, едва уловимой улыбке.
— Нет, просто это неприлично, — бормочу я, чувствуя, как щёки пылают от смущения.
— Алиса, мы дома. Ты моя будущая жена. В чём тут неприличие? — его голос остаётся ровным, но в уголках губ дрожит тень усмешки.
Матвей подходит ближе и садится на край кровати. В воздухе витает свежий аромат его геля для душа и шампуня. По мокрым волосам видно, что он только что вышел из ванной.
— Тоже мне счастье, — шепчу я, натягивая одеяло выше, чтобы прикрыть грудь, очертания которой виднеются сквозь тонкую ткань футболки.
— Ты даже не представляешь, какое, — его глаза сужаются, а на лице мелькает игривая улыбка. — Алиса, пойми, чем раньше ты примиришься с ситуацией, тем легче будет всем нам. Твоё сопротивление ничего не изменит.
С тяжелым вздохом я отворачиваюсь к окну, стараясь скрыть свое смятение. Мир за стеклом кажется таким спокойным, умиротворенным, совсем не похожим на бурю, что бушует внутри меня. Уже который день я размышляю об этом и не могу избавиться от ощущения, что моя свобода ускользает сквозь пальцы, словно песок.
— Выбор без выбора. «Всегда о таком мечтала», — говорю с иронией, стараясь не выдать голосом ту бурю внутри.
— Ну не реветь же ты вздумала, бельчонок? — он, подавшись вперед, кладет руку мне на колено, сжимая его. От неожиданности я вздрагиваю, впиваюсь взглядом в его лицо, в панике сжимаю край одеяла, опасаясь, что он сорвет его с меня.
— Эй…
— Алиса, Алиса, — он склоняет голову, покачивая ею, а я вижу, как на его лице расплывается улыбка, говорящая, что я его забавляю. — Поздно уже бояться меня после того, как я целовал тебя вчера и видел обнаженной, — продолжает он, явно намекая на то, что именно он меня переодевал и всё видел, и меня накрывает цунами смущения, возмущения и неловкости. — Кстати, грудь у тебя шикарная… как раз для моей ладони, — добивает он, сверкая глазами и улыбаясь самой порочной улыбкой, какую я только видела. Улыбкой, от которой хочется уткнуться в подушку и не чувствовать этой неловкости, граничащей с возбуждением.
— Просто заткнись! — выкрикиваю я, швыряя в него маленькой подушкой с изголовья кровати.
В этот момент мне хочется, чтобы он просто исчез, чтобы не было этой ситуации, которая заставляет меня чувствовать себя такой уязвимой.
Матвей закидывает голову назад и хрипло смеётся, ловя подушку на лету. Он открыто потешается надо мной, и это вызывает во мне смешанные чувства: с одной стороны, я злюсь, а с другой — не могу не улыбнуться его беззаботности.